БИОГРАФИЯ - КРАТКАЯ

Ирина Анастасиади писатель, переводчик и журналист. Сотрудничает с литературным журналом «Лампа и дымоход» в Петербурге, газетами «Мир и Омониа» и «ИммигрантЪ» русскоязычными изданиями в Греции, а так же с литературным журналом «Δρυίδες» на греческом языке.

Закончила Институт иностранных языков им. И.Чавчавадзе в Тбилиси. И сотрудничала с газетами «Вечерний Тбилиси» и «Молодёжь Грузии». Является генеральным секретарём Союза русских эмигрантов в Греции (см. www.so.ru.em.gr) И является главным редактором электронного журнала «Девять муз» (так же на сайте Союза русских эмигрантов в Греции), который включает в себя лучшие произведения писателей, поэтов, историков, философов, критиков Европы.

Написала и издала книги: «Рог нимфы Адрастеи» (сборник рассказов на русском языке), «Τα μυστικά που δεν κράτησα» (сборник рассказов на греческом языке), «О том, как нашлась икона Евангелистрии на Тиносе» на русском языке, «History of the discovery of the miraculous icon of Annunciation» на английском.

Является членом Греко-российского центра по историческим исследованиям (ΚΕΡΙΕ), сотрудничающим с Российским гуманитарным научным фондом (РГНФ). И, как раз сейчас работет над темой «Миграция греков в Россию в первой половине семнадцатого века. Эта работа ставит перед собой задачу проследить процессы переселения представителей греческой и славянских общин в Россию.

В рамках программы Союза русских эмигрантов в Греции преподает русский язык.

Мою книгу  можно приобрести по электронному адресу: ηλεκτρονική λαϊκή αγορά

www.ebloko.com

Ирина Анастасиади:

Совершенно секретно

Ну, давайте знакомиться. Меня зовут Ирина Анастасиади, и я писатель.

С тех пор, как я иммигрировала в Грецию, меня буквально преследуют двумя вопросами: «Почему, собственно, ты живешь на Тиносе?» и «Как ты стала писателем?» Когда меня спросили об этом в сотый раз, я поняла, что жизнь моя – совершенно исключительная. Просто загадка какая-то. Обдумывая метаморфозы, случившиеся со мной, я выдвинула три аксиомы: я живу на Тиносе, потому что я писатель, или: оттого, что я писатель, я выбрала Тинос, а может даже: я стала писателем именно потому, что живу на Тиносе…

Пока я обдумывала эти аксиомы, облекая их в живую ткань рассказов, объем работы моей рос. И дабы подвести итог, пришлось издавать книги, чтобы избавиться от некоторых вопросов. Но количество книг росло, а вопросы продолжали маячить перед глазами.

Тинос. Почему Тинос? Просто так получилось, что 15 лет назад я вышла замуж за Тасо Анастасиадиса. И оказалось, что именно на Тиносе он построил себе летнюю резиденцию. Это уже потом, поселившись здесь, я поняла, что влюблена в Тинос безнадежно. И нет от этой любви избавления и противоядия. И во всем виноват мой муж. И не спорьте – мужья виноваты во всем и всегда!

Хотя именно благодаря ему Греция узнала писателя Ирину Анастасиади. Именно он виноват в том, что я живу на Тиносе, что я до сих пор замужем (попробуйте, потерпите писателя в качестве жены, и вы увидите!!!) и даже в том, что я пишу книги.

- Тебе хорошо было бы вести дневник, - сказал он однажды, - Это помогло бы нам помнить с кем и когда мы встретились. Куда съездили, что повидали.

Вообще-то надо было следовать его совету буквально, а я вместо этого стала описывать все восходы и закаты солнца, все словесные портреты людей с которыми мы встречаемся на нашем жизненном пути, и все истории, которые мне рассказывают…

«Ты – опасный человек! – говорят мои друзья в один голос, (но продолжают рассказывать мне свои истории) – Не успеешь оглянуться, как окажешься на страницах твоей книги!» К сожалению, они правы. Хотя для того, чтобы попасть в рассказ не достаточно только быть весьма колоритным персонажем или вляпаться в невероятную историю. Впрочем, это я детально описала в своей книге «Как научиться писать книги». Но не об этом сейчас мой сказ.

Надо вам сказать, что мой муж – человек чрезвычайно коммуникабельный. Боюсь только, что «чрезвычайно» – недостаточно хорошо описывает его коммуникабельность. С кем мы только не встречаемся! Куда только не бываем приглашены! Люди так и мелькают у меня перед глазами…

И вот однажды я поняла, что надо навести какой-нибудь порядок в памяти и разобраться, какой перечень сплетен относится к данному человеку, завести на него досье и занести в определенную графу моей знаменитой таблицы характеров. С тех пор я ежедневно пополняю эту таблицу. А конца все не видно. Да, хотела бы я походить в этом отношении на одну даму…

Дама эта опаснее серого волка. Съесть не съест, зато прославит на всю округу. Имени ее я вам не скажу. Но на Тиносе ее прозывают Госпожа Информационное Агентство «Рейтер». От ее взгляда не может укрыться и таракан, выбежавший полакомиться кошачьими объедками. Она видит все. Она знает все. Она целые дни проводит на балконе, чтобы постоянно пополнять свои драгоценные знания о ближнем своем.

Вот эта женщина и есть мой идеал. Когда, спрашиваю я вас, умудряется она спать или есть (я уже и не говорю о других нуждах ее организма), притом, что она провела всю жизнь свою на небольшом и неуютном балконе? Как удалось ей выйти замуж, родить и воспитать трех сыновей? Для меня это до сих пор остается загадкой.

Да, эта женщина - мой идеал. О чем я, писатель, могу писать, если не знаю о ближнем своем столько, сколько знает эта героическая женщина?! Воистину, природу человека узнаешь только вблизи, непрерывно наблюдая за его суетой, которую он называет жизнью, скрупулезно собирая сведенья о его любовных похождениях, слушая его жалобы и хвастовство. И если проделывать это день за днем, месяц за месяцем, год за годом, то смотришь, лет этак через двадцать и мне присвоят высокое звание Госпожи Информационное Агентство «Рейтер».

Следуя этому принципу, я даже изобрела своеобразный рецепт собирания информации (и cнова дело не обошлось без помощи моего мужа!), устраивая бесконечные званные обеды и вечеринки у себя дома. Дорогие мои, на вечеринках узнаешь столько всего!!! Главное, не говорить о бизнесе. Только о человеке.

Вы себе и представить не можете, сколько вокруг ходит колоритных личностей, которые так и просятся на бумагу! Что же касается сюжетов моих достославных рассказов, то должна повиниться: я изымаю их у ничего неподозревающих мирных граждан. Причем, отъем или увод сюжета варьирует в зависимости от обстоятельств. Хотя принцип общий: я аккуратно расставляю сети в гостиной, готовлю наживку и жду.

Жертвы приходят сами. И сами рассказывают историю своей жизни… Единственно, чего они не делают – это преображение болтовни в литературное произведение. Это делаю я. И чаще всего - без их на то позволения. Часто они даже не ведают, что попали в мои рассказы. Если же вы узнаете там себя или соседа не говорите об этом никому! Зачем из милейшего литературного персонажа делать обычного человека? Помните: все, что секретно – прекрасно. Все, что явно – серо, скучно, прозаично.

Что же касается жанра, то хотя я и описываю в большинстве случаев человеческую трагедию и, сказать серьезно хотелось бы много, но я все-таки понимаю, что люди устали от серьезного. Поэтому, я обратилась к юмору. Ведь благодаря подобному приему события умаляются. Как будто смотришь на них в перевернутую подзорную трубу. Юмор – это своеобразная защита от трудностей и даже наступление на оные. Но, избрав комедию, я почему-то, все время сбиваюсь на трагедию.

Может, правы мужчины доказывая, что юмор – дело мужское? Вообще, следуя мужской логике, они (то есть мужчины) первенствуют везде: и в героическом эпосе и в драме и в трагедии.

Помню, послала я свою книгу новому тогда другу - большому музыканту и маэстро – Виктору Василиадису. Звонит он мне через недельку и заявляет:

- Всегда скептически относился к женщинам-писательницам. Был уверен, что они не в состоянии написать ничего дельного.

Сердце мое екнуло, а он продолжает:

- Но твою книгу мы читаем взахлеб, наслаждаясь каждой строчкой: я, жена и теща. Просто вырывали ее друг у друга из рук.

Я, было воспряла духом, а он дальше:

- Теща прочла, насладилась и спрашивает: «Хороший писатель, а главное – мудрый, сразу видна закалка классика, а давно онa умерла?» А я ей отвечаю: «Да рано ей умирать. Молоденькая она еще». И показываю ей фотографию твою. Теща взглянула недоверчиво на фотографию и заявила: «Не может быть – такая молоденькая и уже классик!!!»

Да, любят меня мои читатели! Если мудрая, то давайте похороним и памятник поставим. Очень, очень приятная перспектива!

Хотя, удивляться вроде бы нечему. Мне ведь уже объяснили еще в детские годы, что я - не от мира сего, что родилась не вовремя и не в той стране, где нужно. Поэтому, всю свою последующую жизнь я пытаюсь: во-первых, приобщиться к остальному миру, а во-вторых, исправить все несуразности, которые произошли со мной.

Для этого я переехала из бывшего Союза в другую страну. А вот со временем, что делать – не знаю. Машину времени вроде бы еще не изобрели. Читатели все время пытаются сделать из меня классика, причем, мертвого. А критики то зовут мудрым старцем с седой бородой, а то и вовсе – инопланетянкой. Вы только послушайте!

Дола Одресси, доцент кафедры Славянских языков Сорбонны:

«Обаяние литературного произведения полностью зависит от личности автора. В рассказах Ирины Анастасиади нас неотвратимо привлекает искрометный юмор автора, а так же оригинальность ее мыслей. И хотя Ирина – молода, а писательница – и вовсе юная, при чтении ее рассказов создается впечатление, что к тебе, читателю, обращается умудренный опытом старец. Может быть, ее мудрость это особый дар, который определяется не количеством прожитых лет, а глубиной мысли и зрелостью ума».

Костас Валетас, литературный журнал «Эолика граммата»:

«Мне не приходилось видеть женщину-писателя, которая бы с такой откровенностью говорила бы на запретные темы с такой элегантностью! Ирина Анастасиади одна из немногих писателей, которые сумели создать то, что в литературе зовется рассказом. Она сумела создать свой собственный мир, полный юмора и озорства, умудрившись ни коим образом не умалить качество текста. Она сумела создать суперсовременный рассказ на основе классических средств, не боясь говорить о любви, о сексе, о дружбе… Воистину, Анастасиади открыла новую эпоху в литературе!»

Афанасис Афанасопулос, литературный журнал «Фесаллос»

«Как можно говорить обо всем том, чего даже мужчина не решается сказать вслух, оставаясь при этом аристократкой? Пусть писатели поучаться этому у Анастасиади! Никогда еще не читал такой откровенной литературы! Никогда не видел женщины, которая бы говорила о тайнах человеческой жизни, не бросаясь в феминистические истерии! Говорю вам, она одна такая на свете. И зовется она Ирина Анастасиади».

Инга Абгарова, газета «Мир и Омониа»:

«Секреты ее героев заставляют сердце читателя трепетать от восторга первооткрывателя, делая его соучастником разоблачений. Следуя традиции древнегреческих писателей, она создает свою собственную философию: о жизни, о любви, о таланте. Следуя традициям русских классиков, она создает свой собственный вид повествования, собственный язык. Логика ее фраз поражает. Расстановка слов так необычна, что раз погрузившись в их глубину, читателю не оторваться».

Сергей Ершов, газета «МК – Афинский курьер»:

«Открывая ее повествование, чувствую себя агентом Малдером из «Х – файлов», столкнувшимся с представителем инопланетного разума – могущественного и таинственного, который вызывает трепет и уважение,, поскольку тебе его не дано понять до конца никогда. Совсем иначе дело обстоит с ее героями: как раз они понятны мне совершенно. И это происходит оттого, что Ирина Анастасиади знает о своих героях все».

Михаил Размадзе, газета «ЗВВ»:

«Женщина, ее жажда быть любимой, желание обрести себя – вот центральная тема рассказов Анастасиади. Невозможно женщине избежать своей сущности – вот ее приговор. Но и приговор нашего автора – полон юмора «Рог нимфы Адрастеи» – несомненная находка, в которой прослеживается совершенно независимое видение мира ее автора. Рассказы Ирины Анастасиади строги, в них есть все – культура слова и новизна взгляда. Искусство ее работает на человека во имя жизни».

Вот, читаю и удивляюсь, неужели это все пишут обо мне?! Ах, чего только не узнаешь о себе, изучая, что о тебе думают! Честное слово, я не подозревала в себе и половины этих качеств.

НЕИСПРАВИМЫЙ РОМАНТИК

Было ровно девять, когда в гавань Тиноса ворвался высоченный мужчина в светлом, не первой свежести плаще. На длинном, узком поводке он волочил за собой малогабаритного всклоченного пекинеса. Последний упрямо упирался в мрамор тротуара, и тогда, кривенькие ножки его разъезжались во все стороны.

- Быстрее, Эдмонд! Не успеем! – подбадривал его человек. – Корабль уже входит в гавань!

Человека этого звали Никос Деласулас. Был он блестящим писателем, автором многих учебников, знатоком пяти языков и вообще удивительным человеком. А пса звали Эдмонд-Эдуард-Фредерик-Иван.

Эдмонд – в честь героя Александра Дюма – графа Монте-Кристо, который и в богатстве и в бедности любил лишь одну женщину. Эдуард – в честь Эдуарда I короля Британии, который прикрутил викингов, да нахватал земли Шотландии, Нортумбрии и Уэллса.

Фредерик – в честь соседа Нико – Фредерика Фосколоса, который был влюблен во многих женщин, но, в сущности, не любил ни одной. И который женился, чтобы дать имя ребенку, готовому появиться на свет. А теперь жил один-одинешенек в большом, пустом доме.

Иван в честь царя всея Руси – деятельного и грозного Ивана Васильевича из рода Рюриковичей. Словно для того, чтобы оправдать это свое последнее имя, пекинес время от времени зло скалил зубы и рычал, глядя на пристающий корабль. Тогда Нико спрашивал его на безупречном французском:

- В чем дело, Эдмонд? Что тебя беспокоит?

На что Эдмонд-Эдуард-Фредерик-Иван (имеющий, между прочим, еще одно имя – Гюстав, которое употреблялось исключительно тогда, когда бедняга совершал какую-нибудь провинность) отвечал красноречивым тявканьем, подняв к хозяину умную мордаху.

- Ну, успокойся, мой мальчик!! Корабль не покушается на твою территорию, он просто входит в гавань.

Но Эдмонда это утверждение нисколько не успокоило. Взглянув еще раз на корабль- гигант, он снова тявкнул, поднял кривенькую ножку и помочился на канат, которым только что пришвартовали корабль к берегу.

- Ах, Гюстав! Ах, безобразник! – без тени гнева воскликнул Нико. – Что это за манеры?!

И согнувшись вдвое, наклонился к любимцу. Люди оборачивались и тыкали в них пальцем. В самом деле, было в этих двоих нечто, притягивающее внимание. Аристократичная осанка Нико, густая шевелюра начинающих седеть волос, усики а-ля Ришелье и бородка в виде треугольника под нижней губой также в стиле великого кардинала, как-то неуместно смотрелись на фоне выезжающих из чрева корабля грузовиков и торопящихся на берег туристов в сандалях на босу ногу.

На дворе стоял ноябрь, но европейцы упорно не хотели верить в существовании зимы. Зима и Греция в их представлении – были просто несовместимы.

- Мочиться на канат, сударь? Как не стыдно? – выговаривал псу Нико, полностью пренебрегая взглядами прохожих. – Чтобы я больше не замечал за вами подобного! Поймите, вы – не простой пес. Не позорьте ваших имен!

Кося правым глазом на корабль, Эдмонд виновато вилял хвостом. Но тут, две девичьих руки обвились вокруг шеи Нико и нежный голосок спросил:

- За что это ты ему опять выговариваешь?

Эдмонд-Эдуард поджал хвост и просительно взглянул на хозяина. «Не говори ей! – тявкнул он. – Все-таки дама! Осрамлюсь!»

Нико хитро улыбнулся любимцу.

- Опять голубей гоняет, - объяснил он. И тут же, сменив тон на интимный, а язык на греческий, сказал. – Ну, целуй меня!

В перерыве между поцелуями, Анн спросила, сдерживая смех:

- Разве «de pisseur» - значит голубь?

- Не совсем, - признался Нико. И снова притянул к себе.

Но когда они уселись в машину, он вдруг почувствовал, что на этом поцелуе весь их энтузиазм исчерпал себя. «Собственно, этого и следовало ожидать!» - подумал он. Весь путь до Коми они промолчали. Было понятно, что хотя оба они изо всех сил стараются делать вид, что в их отношениях ничего не изменилось, в жизни Нико все-таки существовала еще одна женщина.

Знали они и то, что Анн виновна в появлении той, другой женщины, ничуть не меньше Нико. Но это не умаляло проблемы. Впервые Нико оказался в ситуации, когда помощи ждать неоткуда….Да и не желал он никакой помощи!

Конечно, Нико не был святым! Он любил женщин. И женщины, в свою очередь, любили его. Но каждый раз, каждая из них была для Нико богиней. Дело в том, что Никос Деласулас был неисправимым романтиком. И ему совершенно не подходила та роль, которую ему навязывали две женщины, претендующие на его любовь и посягающие на его свободу.

Впрочем, история с Анн была странной с самого же начала. Ей было шестнадцать, когда она впервые появилась в его кабинете. В свой второй визит она призналась ему в любви. А после третьего они отправились прямиком в кровать.

Потом ее каникулы кончились, и она уехала обратно в Париж. А он в те годы жил в Лондоне. Прошла неделя и Нико почти позабыл о ней. Но на Рождество она вбежала в его кабинет, резво постукивая каблучками, и роман закрутился с новой силой.

Лето они провели на Тиносе – малой родине Нико. И там, плутая в лабиринте улочек средневековой деревеньки по имени Триантарос, они решили пожениться. Хотя теперь, оборачиваясь назад, в прошлое, Нико вспомнил, что это, собственно, было ее решением.

- Ты должен просить моей руки у родителей, - сказала она страшно серьезно.

- Я бы предпочел, чтобы мы повенчались прямо сейчас, - возразил он, указывая на живописную церквушку.

- Родители никогда мне этого не простят! – испуганно заявила она. – Мы – семья с традициями.

О, да! Они действительно были семьей с традициями! Ему пришлось убедиться в этом на собственной шкуре. А убедившись, бедняга почувствовал непреодолимое желание бежать прочь. Мать Анн оказалась пренеприятнейшей уродливой коротышкой. А ее «традиции» граничили с живодерством.

- Завтрак в нашем доме подается в семь тридцать, молодой человек! безапелляционным тоном заявила она Нико. – Не опаздывайте, останетесь без завтрака.

- А когда у вас обед? – пытался отшутиться он. – Я лучше встану к обеду. Во всяком случае, точно не опоздаю.

- Воля ваша! – зло отозвалась Мари-Элен. – Только можете и к обеду не просыпаться!

Он принял ее слова за шутку. Но Мари-Элен Довилль не умела шутить. И в первое же утро Нико был лишен завтрака. Он страшно разозлился, но отступать было некуда. В обед решили объявить о свадьбе.

С первого же дня, с первой же минуты, как они переступили порог дома с «традициями», Нико заметил в невесте некие изменения, которые были ему совсем не по душе. Вообще, надо сказать, что в присутствии матери, все шесть детей мадам Довилль напоминали отлично выдрессированных морских котиков, шлепающих ластами по сырым опилкам цирка и послушно вращающих яркие мячи на кончике носа.

И тут Нико впервые задумался, действительно ли он знает свою невесту. И пришел к выводу, что не знает ее вовсе. С той Анн Довилль, что еще вчера смотрела на него глазами, источающими мед, а сегодня лишь фиксировала его присутствие в доме, он знаком не был.

Но отступать было некуда. И когда слуга в белой накрахмаленной рубашке и глупом синем жилете разлил по бокалам коньяк, Нико, тяжело вздохнув, выпалил родителям Анн о «своем» решении.

- Как это понимать? – взвизгнула Мари-Элен.

- Буквально, - беззаботно отозвался Нико, наивно предполагая, что спрашивают именно его.

Но Мари-Элен даже не смотрела на него. Колючим взглядом вцепилась она в дочь. Все остальные члены семьи молчали. Зависла душервотная тишина. Такая тишина обычно украшает похороны.

- Какого он, собственно, рода-племени? – спросила мадам Довилль, метнув в сторону Нико презрительный взгляд. – Да сразу видно – никакого!

Анн только опустила голову. Нико была совершенно безразлична эта семейка с ее «традициями», но молчания Анн он снести не мог.

- Почему ты молчишь? – спросил он. – Тебе что, нечего сказать?

Она даже не взглянула на него.

- Что ж! Тогда скажу я! – ему надоел этот глупый спектакль, который они разыгрывали перед ним. – Я раздумал жениться на вашей дочери. И не сделаю этого, даже если вы станете умолять меня. У каждого человека есть гордость. Хотя вы, по всей видимости, не догадываетесь об этом. И моя гордость не позволит мне породниться с вашей семейкой.

Поставил бокал на столик и твердым шагом вышел из дома. Через час он уже спал в гостинице. А едва проснувшись, отправился в аэропорт. У дверей его лондонской квартиры, свернувшись калачиком, прямо на кафельном полу, спала Анн. Жалость полоснула его по сердцу, как холодный хирургический нож. Он мягко встряхнул девушку.

- Ты забыл свои вещи, - пробормотала она.

- Я бы сказал: оставил.

- Хочу быть с тобой, жить с тобой, - сказала она.

- Что ж, живи! Но на одном условии: никогда не проси, чтоб я на тебе женился. Хочешь, будем жить так?

- Мне достаточно просто быть с тобой рядом! – пролепетала она.

И снова его захлестнула жалость. Он поднял с пола чемоданы и внес в дом. С тех пор прошло пять лет. У них было все: и хорошее и плохое. Иногда она оставляла его одного на слишком долгий срок, и он заводил какую-нибудь шашню. Ничего серьезного он себе не позволял. До тех до самых пор, пока Анн не привела в их дом Теодору.

- У бедняги Теодоры – просто страшная семейка! Измучалась она с ними, - заявила ему как-то раз Анн. – Я пригласила ее провести с нами несколько дней на даче.

- «Несколько» - это сколько? – поинтересовался Нико.

- Неделю, - отмахнулась она, - а может, и две.

Нико Дора не понравилась. Было нечто порочное в ее черных ленивых глазах, в манере сонным взглядом уставляться на говорящего и в похотливом вилянии ее ягодиц.

- Слушай, а тебе не кажется, что она – шлюха?

- Не кажется, - отрезала Анн.

- Ей едва исполнилось тринадцать. Мы, что в дочки-матери будем с нею играть?!

- До чего же ты жесток! – вскричала Анн. – Дора так несчастна. Ее отец – вечно в плавании, а мать – вечно занята своими любовниками. Ну что нам стоит приютить ребенка?

- Делай что хочешь, а мне это не нравится!

Если бы он стукнул рукой по столу! Если бы настоял! Но к чему эти «если», когда все, что могло случиться, уже случилось?! Поздно! Дора присосалась к нему, как пиявка. Ах, не везло Нико в делах сердечных! Не везло никогда!

Еще в бытность свою студентом Нико имел продолжительную связь со своей преподавательницей. Одри была старше него лет на двадцать, разведена и имела взрослую дочь, почти ровесницу Нико. Девушка отличалась скромностью и кротким нравом. Зато мамаша была напориста и порочна.

Она напивалась до полусмерти сама и приучила пить Нико. Иногда, глядя на пьяную Одри, он задавался неким риторическим вопросом. Мужчины, знаете ли, вообще обожают такого рода вопросы - риторические.

«Зачем?» - спрашивал он себя. Действительно. Зачем ему нужно было терпеть ее? Но дело в том, что Одри была дьявольски умна. За это он был готов простить ей этот страшный порок. Он даже пытался спасти ее. Вместо этого, сам попал в больницу с проблемой сердца.

Одри тут же перестала пить, бегала к нему в больницу по два раза в день. Кормила крепчайшими бульонами и пирогами. А Нико, едва выйдя из больницы, прервал с нею всякие отношения. С год Одри донимала его телефонными звонками. Нико оставался непреклонным.

Сразу же после разрыва с ней, он стал встречаться с Леной. Она была старше него лишь на семь лет. Имела одиннадцатилетнего сына и работала медсестрой в клинике, где Нико лежал. Она умела говорить о прочитанных книгах, если не умно, то, во всяком случае, пространно. И, кроме того, обладала двумя ценными качествами: (во всяком случае, с точки зрения Нико) умением бесконечно долго говорить о своей любви к нему и необыкновенной искушенностью в постели.

Месяца через два Нико привел Лену к своим родителям. И объявил им о своем решении жениться на ней немедленно.

- Только через мой труп! – отозвалась его разумная мать. – Ты слишком молод, чтобы брать на себя ответственность растить чужих детей.

Напрасно Нико размахивал руками, доказывая уникальность своей любви к Лене. Краснел от собственного бессилия. Потел под строгим материнским взглядом. Вспыхивал от оскорблений, наносимых его любви.

- А вы, голубушка, куда рветесь? – строго продолжала его мать. – Разве вы не видите: он же еще ребенок. Где ему взять силы на ваши проблемы? Я дам вам совет: уходите!

И указала Лене на дверь.

- Не позволю! – закричал Нико, дрожа от обиды.

- Мама думает только о твоем благе, - мягко объяснил ему отец.

- Я возненавижу вас! – беспомощно пробормотал Нико.

- Это пройдет, - уверила его мать и, повернувшись к Лене, повторила. – Пожалуйста, уходите!

И Лена ушла, не проронив ни слова. А Нико убежал в свою комнату и заперся. Когда через три дня он вышел оттуда, то был похож на человека, перенесшего смертельную болезнь и выжившего случайно. Ему казалось, что он не в силах будет простить родителей. Но стоило матери заговорить с ним, он понял: в его сердце нет ненависти к ним.

Всю свою сознательную жизнь он привык преклоняться перед своими родителями. В океане его собственных исканий их любовь друг к другу всегда была для него своеобразным маяком, на который он всегда равнялся. Его мать, действительно, была женщиной особой. И такой же особой была в этой необыкновенной женщине ее любовь к мужу.

И в силу этого подсознательного восхищения перед ее способностью любить. Нико всегда выбирал женщин, которые умели переводить свои чувства на повседневный язык. Он, Никос Деласулас, может быть, был последним человеком, верящим в любовь. Последним романтиком. И это с ним-то так жестоко обошлась его родная мать!

После сцены с Леной, Элизабет пыталась обращаться с сыном еще мягче, чем прежде. Но это только унижало Нико. Ощущение собственной молодости стало ему в невмоготу.

- Я решил защитить диссертацию, - заявил он родителям, глядя в сторону. – Докторат буду проходить в Лондоне. Я уже получил ответ о своем зачислении.

- В Лондоне?! – растерянно спросила Элизабет. – Почем так далеко?

- Меня заинтересовала тема, предложенная для защиты, - солгал Нико.

Ему было неприятно делать им больно. Но он твердо решил раз и навсегда покончить с положением зависимого. И уехал. Очень удачно защитился и сразу же после защиты издал первую свою книгу. А сразу же после этого принял очень лестное предложение одного ведущего Университета в Лондоне. Словом, все складывалось удачно в его карьере. Зато отношения с Анн запутывались все больше.

Все началось одним препротивным дождливым утром. Нико как раз пил свой кофе и думал об этом бесконечном, холодном тумане, что опять разлился за окном, о сером дождичке, что шелестел в саду и о вечно нахохлившемся небе.

- Еще немного кофе? – ворвался в его размышления голос Доры.

- А? Что? – взвился он.

- Я спрашиваю, не хотите ли вы еще кофе? – повторила она и взболтнула полным стеклянным сосудом кофеварки.

- Нет! – отрезал Нико.

- Опять дождь идет, - не замечая его недовольного тона, заметила Дора. – В такую погоду хорошо бы закатиться в какой-нибудь загородный ресторан и, сидя у окна, глядеть на дождь.

Он молчал. Эта девка действовала ему на нервы. Ехали ли они на дачу, она ехала с ними. Собирались ли они в Париж на Новый Год, а она уже упаковывала чемоданы. Бронировали ли они билеты в Афины, а она была уже там, дожидаясь их.

День ото дня она становилась все назойливее и наглее. Заявлялась к ним в любой час дня и ночи. Брала деньги взаймы…и никогда не отдавала обратно. Пила их коньяк. Распоряжалась их приходящей прислугой. Но больше всего Нико раздражало молчаливое согласие Анн со всем этим безобразием.

- Отчего вы такой? – между тем, спрашивала его Дора.

- Какой это такой?

- Бука, - сказала она и уставилась на него вызывающе. – Неужели вы не понимаете?

- А что, собственно, я должен понимать?

- Что я вас люблю, - и ее ленивые глаза нашли его глаза. Этот взгляд обещал так много, что Нико стало не по себе.

- Это, конечно же, шутка! – буркнул он. Где-то внизу живота тоскливо засосало. На душе стало тревожно.

- Вовсе нет! – ответила она.

- Какая невиданная наглость! – пробормотал он, схватил чашку и взбежал по лестнице на второй этаж.

Когда два года назад он купил этот дом, ему виделись тихие завтраки в саду среди гардений и мирные вечера с книгой в руках у камина. Эта девка в его планы не входила. С ней даже этот дом был неприятен Нико.

С тех пор, с того самого утра, он стал всячески избегать Теодору. Хотя, скажите мне честно, как можно избегать человека, практически проживающего у тебя в доме?! Бред, бред и бред!!! Единственное, чего он добился – это ярость Анн.

- Что у тебя за манеры, хотела бы я знать? – кричала она. – Где тебя воспитывали?

- Разве человек не имеет права побыть недолго в одиночестве в своем собственном доме? – спросил он. – И вообще, я не хочу, чтобы твои ученицы рылись в моих книгах и открывали мой холодильник.

- Боже, какой же ты плебей!

- Я, может быть, и плебей. А вот твоя Дора – шлюшка.

- Шлюшка?

- Не далее, чем вчера она делала мне весьма недвусмысленные предложения.

- Лгун! – взвизгнула Анн.

- Вот и говори правду женщинам! – флегматично заметил он и вышел из спальни.

- Лгун и плебей! – догнало его на лестнице.

Неделю спустя в школе, где преподавала Анн, разразился скандал.

- Представь себе, директор нашей школы принуждал несчастную девочку к сожительству, - рассказывала Анн, - Ей никогда не излечиться от этой травмы! Несчастное создание!

Между тем, «несчастное создание» шло в наступление на Нико прямо на глазах у Анн.

- Мама купила мне небольшую квартирку, - говорила она, глядя мутными сучьими глазами на Нико. – Но мне никак не справиться с переездом одной. Поможете?

Нико читал газету и делал вид, что ничего не слышит.

- В самом деле, помоги девочке! – сказала Анн. – У нее кроме нас никого нет.

- Когда? – не отрываясь от газеты, спросил он.

- Завтра, - с готовностью подсказала Теодора.

- Но завтра ты целый день будешь в Ливерпуле, - сказал со значением Нико.

- Ну и что! – отмахнулась Анн.

Нико взглянул на нее испытующе. Но Анн невозмутимо жевала свой шницель. И решительно не понимала, что происходит.

- Если ты настаиваешь.

- Я настаиваю.

Когда на следующий день Нико поднялся в квартиру Доры, там ничто не указывало на переезд.

- Где же вещи? – спросил он, скорее потому, что надо было сказать что-нибудь. Хотя чего-то в этом роде он, в общем-то, ожидал.

- Сейчас будем обедать, - ни к селу, ни к городу, заявила Дора и расстегнула на себе халатик.

Под халатиком она была нага. Нико даже застонал от еле сдерживаемого желания.

- Не воображай, что это когда-нибудь повториться! – сказал он уже позже, поднимаясь с кровати.

- Только не говори, что ты ее любишь!

- Люблю! – буркнул он. – И лучше не, встревай между нами!

И ушел, злой на себя и на весь белый свет. «У девчонки вкус к любовным треугольникам! – бурчал он себе под нос, садясь в машину. – Гнать ее надо из дому! Гнать в шею!»

Но напрасно он надеялся, что от Доры можно так легко избавиться. Ибо с того самого дня она преследовала его повсюду. Шел ли он на работу, она шла вслед за ним. Выходил ли на перерыв, а она уже дожидалась его в любимом кафе. Возвращался ли он домой, а она уже была там и взбивала ему коктейль.

Они занимались любовью везде: на их с Анн кровати, в публичных туалетах и даже на его рабочем столе, среди его рукописей. И когда Нико понял, что ему нравится этот бесконечный риск потерять свое место на кафедре, эта прямая угроза его любви, этот вулкан, способный разрушить всю его жизнь, было уже поздно. Страсть кипела в нем огненной лавой.

Конечно, они могли еще долго развлекаться подобным образом, не будучи замеченными. Но Анн, вернувшись однажды чуть раньше обычного, застала их на месте преступления. Анн забилась в истерике. А двое преступников бросились ее утешать. Впрочем, ничего у них не получилось – Анн рыдала все громче. Тогда Нико пришлось указать Доре на дверь.

- Я предупреждал, что если настанет время выбирать между тобой и Анн, я выберу ее! - Это мы еще увидим! – самонадеянно заявила Дора, натянула платье на голое тело и, покачивая бедрами, вышла из дома.

На следующее утро она уже сидела в его рабочем кабинете.

- Послушай, - вскричал он, - я больше так не могу! Тебе же все равно с кем спать, найди себе кого-нибудь другого!

- Мне нужен ты! – сказала она и протянула к нему руки.

Когда Нико вернулся домой, он уже не мог рассуждать логично.

- Я решил переехать в Афины, - сказал он Анн.

- Когда? – упавшим голосом спросила она.

- Не знаю, - опустив глаза, прошептал он. – Сегодня. Или завтра. Вероятно, все-таки сегодня. Я не знаю. Я запутался. Я попал в ловушку.

- Ты меня бросаешь?

- Я бы так не сказал, - ямочка на его щеке дернулась в нервном тике. – Но бороться со своей страстью я больше не в состоянии.

- Значит, бросаешь.

- Боже мой! – вскричал он в отчаянии. – Мне этого не вынести!

Но, несмотря на эти трагичные предположения, он все-таки сложил чемоданы, ничего при этом не забыв. И бросив на Анн грустный взгляд, ушел.

Этим же вечером, выбив всеми правдами и неправдами внеочередной отпуск, он вылетел в Афины. Дора уже была там. Весь путь Нико мечтал, прикрыв глаза и удобно устроившись в мягком кресле.

Иногда он открывал глаза и смотрел вниз, на жесткие линии белых городов. Вглядывался в васильковый простор моря, узнавая острова по их очертаниям. Щурился на красные лучи заходящего солнца. И снова погружался в мечты.

В аэропорту он взял такси. Но не поехал к Доре, а отправился прямиком в таверну дядюшки Янниса. Здесь ничего не изменилось с дней его юности. Все те же деревянные столики, выкрашенные в зеленый цвет масляной краской. Те же колченогие стульчики. Тот же пестрый кафель, истертый миллионами ног. И тот же сладостный запах домашней еды.

Была середина июня. Час – десятый. Жара только-только стала спадать. И люди высыпали на тротуары старых Афин, чтобы окунуть свои разгоряченные тела в ночную прохладу. В самой таверне было пусто. Зато прямо на тротуаре, под зеленым тентом, за столиками сидели, ели и смеялись беззаботные афиняне. Нико уселся на плетенный, слишком тесный для его габаритов, стул и попросил вина.

По улице бродили наркоманы, прося сто центов «на билет». Магазины скромно светились, уступая клиентов тавернам и кафетериям. Время от времени к Нико подходили бродячие псы и просительно заглядывали в глаза.

Потом невесть откуда взялся всклоченный кривоногий щенок, размером с ладонь. Минут пять он тщательно изучал Нико, склонив мордочку набок и облизывая черный влажный нос розовым языком. Затем, дернул Нико за брючину.

- Ты что, голоден? – спросил Нико и взял его на руки.

Тот радостно взвизгнул. Лизнул Нико в нос. Обнюхал стол. Не нашел на нем ничего съестного, лишь стакан с вином. Тогда он сунул язык в вино и стал жадно хлебать, разбрызгивая рецину по всему столу.

- Принеси нам что-нибудь посытнее, - велел Нико появившемуся гарсону. – Жареную курицу или бифштекс. Впрочем, – и он с сомнением оглядел щенка, - кто его знает, может, он еще мал для подобной еды? Может, ему молока следует дать?

Гарсон оглядел пекинеса всезнающим взглядом и сказал:

- Да нет, не такой он уж и маленький. Месяцев пять-шесть. Ему уже можно есть все.

- Вы ему хлеба дайте! – посоветовал Нико иссушенный алкоголем брюнет, сидящий за соседним столиком. – Он, наверное, потерялся.

Тут, вся таверна оживилась вдруг.

- Недавно потерялся, - возразил сосед справа. – Вижу, пострижен на днях. И шерсть чистая. Ни лишаев в ней, ни репейников.

- Давно, давно потерялся, - возразил сосед слева. - Я-то знаю. Три собаки у меня. Три. Смотрите, как прильнул-то к вам всем тельцом! И тельце дрожит. Испуган, видно.

Щенок и вправду дрожал и теснее жался к Нико.

- Ну, ну! Теперь тебе нечего бояться! – лаская его, говорил Деласулас. – Теперь у тебя есть я.

- Видать, бросили щенка, - снова заявил всезнайка слева. – Я-то знаю! Всех своих собак на улице нашел. Люди вообще бездушны. Не говоря уже о женщинах.

- Наверное, все-таки, не все женщины, - возразил Нико.

- Все! Все! – настаивал всклоченный. – Я-то уж знаю! В третий раз женат. И не верь им, когда утверждают, будто любят тебя. Им бы в ловушку тебя загнать, женить на себе. А там, глядишь, и о других вещах думать можно: о коврах, о вазах, да об искусственных цветах.

- Лично меня в женщинах совсем другое не устраивает. Клянутся, что могут пожертвовать во имя любви всем. А как доходит до дела, только рыдают и обвиняют тебя же. Понимаете?

- Чего же тут непонятного? – привычным жестом наливая себе вино, изрек сосед. – Женщина, как известно, сосуд мерзости.

Но тут принесли заказанное, и фаллократический диспут прервался сам собою. Нико принялся кормить щенка. Тот сначала слопал курицу. Потом выхлебал весь бульон. Жадно проглотил мясо. И даже попробовал салат. А когда Нико налил ему в миску немного раки, то вылакал и это, вызывая известное оживление.

- Ишь ты! – восхитился сосед справа. – И раки пьет! Такого мне еще видеть не доводилось!

- А у меня кошка бренди пьет, - заявил неугомонный сосед слева.

- Да что вы?! – изумилась толстушка с черными усиками над верхней губой.

- Истинно говорю вам, - продолжал, довольный произведенным эффектом, всклоченный тип, - пьет бренди, прямо после вечернего кофе.

- Вот это да! – восхитилась толстушка.

Между тем, Нико несколько утомленный этим разговором, подхватил щенка на руки, оплатил счет хозяину и исчез через дверь, ведущую на перпендикулярную улицу. Ему пришло в голову, что Дора уже давно ждет его, но очень уж хотелось ему поиграть в независимость.

Он побрел по тротуарам Афин, наслаждаясь неровным светом уличных фонарей, горячими струями воздуха, источаемыми тротуарами, и веселою сутолокой афинян.

- Первым делом, надо дать тебе имя, - задумчиво говорил он щенку. – Я назову тебя Эдмонд-Эдуард-Фредерик-Иван-Гюстав. Тебе нравится?

Щенок тявкнул одобрительно и забил хвостом по спине Нико.

- Значит, тебя бросили? – продолжал Нико.

Ему надо было выговориться.

- А я вот только что бросил любимую женщину, чтобы жениться на нелюбимой. И если бы я не знал, как это глупо! Но я знаю. Только ничего не могу с собой поделать.

Так они бродили по Афинам до двух часов ночи. Зашли в пару-другую баров, выпили, поговорили. Когда Дора открыла им дверь своей квартиры, оба – и Нико, и щенок были пьяны и беспомощны.

- Вот, - сказал Нико, опуская щенка на пол, - знакомьтесь! Это Эдмонд-Эдуард-Фредерик-Иван-Гюстав. А это, - и он кивнул на девушку, - Дора.

Щенок обрадовался знакомству и пописал прямо на роскошный светлый паркет.

- А зачем ему столько имен? – спросила Дора.

- Для внушительности.

Ему было тошно. И он, право же, не знал, зачем он оказался в этой квартире с этой отвратной девкой.

- Вот и хорошо, - сказала Дора и стала снимать с Нико брюки.

Прошло некоторое время. Днем Нико ненавидел себя, а ночью восхищался собой. Неизвестно, как сложилась бы их совместная жизнь, только одним июньским вечером в тиносском доме Нико раздался телефонный звонок.

- Это я, - раздался в трубке дрожащий голос Анн. – Я хочу тебя видеть.

- Где ты?

- В Каллони у «Моисея».

- Бери такси и приезжай!

- А ты…Ты один?

- Один.

Уже на следующий день он звонил Доре в Афины.

- Я не хочу, чтобы ты приезжала.

- Разве мы поедем куда-нибудь еще? – томно спросила Дора.

- Во всяком случае, я никуда не поеду.

- Ах, вот оно что! – догадалась Дора. – Видно, истеричка объявилась из-за моря.

- Прошу не забывать, что ты говоришь о моей любимой!

- А я-то думала, что болезнь под названием «любимая» прошла.

- А по-моему, с самого начала было понятно: от того, что мы с тобой поженились, ничего в моих планах не изменилось.

- Животное! – закричала Дора и бросила трубку.

Но уже на следующее утро она сидела в его гостиной. Проснувшись, Нико обнаружил ее, уютно устроившуюся на диване. В руках она держала томик Фрейда. Сама же была нага. Но на этот раз Нико был неприступен.

- Одевайся! - приказал он.

- А что будет, если я не оденусь? – развалясь на диване, спросила она вызывающе.

- Тогда мне придется применить силу.

- Ну, применяй!

Поняв, что ему не остается ничего другого, Нико схватил ее в охапку и вынес за порог дома. За ним бежал Эдмонд-Эдуард, рыча, тявкая и срывая голос. Дора кусалась и царапалась, как кошка. Тем не менее, Нико удалось оставить ее на веранде, захлопнув дверь у нее перед носом.

Тогда Дора принялась визжать и бить стекла в доме. На крики сбежалась вся деревня. Кто-то прикрыл Дору сорочкой. Но она, сбросив ее, пыталась взобраться в открытое окно. Тогда ее связали и утащили в деревенский медпункт, где ей насильно ввели успокаивающее. Ну а Нико вернулся в спальню.

- По всей вероятности, она никогда не оставит тебя в покое, - задумчиво произнесла Анн.

- Кто, Дора? – беззаботно отмахнулся Нико. – Да ну ее!

- Тебе следовало бы отнестись к этому серьезнее. Вспомни, как глупо я сама вела себя!

- Разве все это важно? Важно, что ты, наконец, приехала.

Насколько она окажется права, Нико узнает слишком поздно…

Но тут вдруг требовательно зазвонил телефон. Лондонский Университет требовал от него отчета за прогулянные дни. И почему он только думал, что у него еще есть несколько свободных дней?! Земля уплывала у него из-под ног. Ему грозил огромный штраф. Надо было что-то предпринимать.

Нико немедленно позвонил своему адвокату. И тут бы ему успокоиться. Но от всех этих ужасов, случившихся за последний месяц, он слег в больницу с нервным срывом.

- Боже мой, сынок, что ты с собой натворил! – плакала его мать. – Лучше бы я не мешала тебе тогда жениться на Лене.

- Поздно, мама! Поздно! Теперь я сошел с ума и женитьба не принесет мне никакой радости.

- Мой бедный ребенок! Прости меня! Прости свою неразумную мать!

- Поздно, мама! – безучастно отвечал Нико.

Однако через пару месяцев он вышел из больницы в прекрасном расположении духа, отдохнувшим и полным решительности. Его любят две женщины? Прекрасно! Он будет жить с двумя. Почему, в самом деле, надо выбирать? К чему терзаться? Двое – вот лучшее лекарство для его психики!

Ах, как он, бедняга, ошибался! Но не о том! Не о том сейчас пойдет речь. Все в свое время! Между тем, дело с лондонской клиникой уладил его адвокат. И теперь Деласулас мог спокойно приниматься за работу в Греции. Его репутации и кошельку ничего не грозило. Казалось бы – все улажено. Но жизнь готовила Нико новые сюрпризы.

И тут надо бы сказать два слова об Эдмонде-Эдуарде. Он ничуть не пострадал от всех этих перипетий. Можно даже сказать, что история с выдворением Доры и все последующие скандалы развлекли его. Во всяком случае, теперь ему, наконец, представилась возможность доказать лояльность своему хозяину. И он представил этих доказательств в избытке.

В больнице их привязанность друг к другу доросла до абсурда. Им стали не нужны слова, чтобы объясняться. Достаточно было взгляда, прикосновения – и все становилось понятным. Даже врачи осознали, что перед ними разыгрывается одна из мифических историй любви. Пусть то была любовь между человеком и щенком. И возлагали большие надежды на этот союз. К счастью, их надежды оправдались.

Возвращение к жизни было полно надежд. В короткий срок Нико нашел работу в афинской газете. И только в делах сердечных ему не везло тотально. И все потому, что он слишком верил словам

Когда он предупреждал Анн, что будет «жить с ней так», она с энтузиазмом отозвалась: «Мне все равно! Лишь бы быть с тобою рядом!», но едва он вышел из больницы, требовала у него развестись с Дорой и жениться на ней. И напрасно он напоминал ей, что сделка есть сделка. Анн не хотела помнить. Как не хотела помнить Дора его предупреждения не встревать между ним и Анн.

- Ну почему они требуют от меня заведомо невозможного? – спрашивал он щенка.

- Женщины! – тявкал тот в ответ.

- Я ведь был предельно искренен. Никого не обманывал. Никого не обольщал. Почему они не признают моей искренности?

Щенок молчал. Он не знал ответа на этот вопрос.

И вот теперь, когда Анн приехала на Тинос, Нико решил, что стена непонимания, вставшая между ними, наконец, пала и они снова будут счастливы. Но Анн как-то странно молчала. И только глядела перед собой, будто видела привидение.

- Послушай, детка, не мучай себя! – сказал тогда ей Нико. – Скажи, что тебя мучает?

- Ты уверен, что действительно хочешь это знать?

- Я думаю, что интеллигентные люди всегда могут между собой договориться, - и он уютно развалился в своем уютном кресле.

- Что ж! Ты облегчаешь мне задачу, - вздохнула она. – Помнишь, ты однажды предложил повенчаться. Это было здесь, на Тиносе. Помнишь?

- Ну, вот опять! – буркнул Нико.

- В тот момент нас, конечно, никто бы не поженил, - продолжала она, не обращая внимания на его нахохленный вид, - Но я, в сущности, упустила тогда свое счастье. И это – целиком моя вина.

- Слава богу, что не моя!

- Однако я больше не намерена упускать свое счастье. А женщина может быть счастлива только в браке. И вот, несколько дней назад мне предложили это счастье…

Нико разглядывал потолок.

- А я, как дурочка, бросилась к тебе, чтобы снова слушать сказки о любви. Только хватит! Я решила: в субботу я выхожу замуж! Не за тебя. Не бойся понапрасну!

Было видно, что свою речь она приготовила заранее. И теперь просто повторяла ее, как заученный урок.

- А как же любовь? – Нико был оскорблен.

- Женщине нужен муж. А любовь – просто слово, дрожащее на ветру, как бессильный лист. Я же хочу надежности.

- Надежности? Как в банке?

- Как банке, - подтвердила она. – Разве это запрещено законом?

- Я просто думал, что любовь не входит в сферу деловых контрактов.

- Почему для мужчин входит, а для женщин нет?

- Ну, не знаю… Вероятно оттого, что образ женщины от этого эстетически страдает.

- Те семь лет, что ты мурыжил меня сказками о любви, мой образ эстетически не страдал. Он страдает, только когда это выгодно тебе.

- Я признаю, что виноват перед тобой…где-то…

- Ах, это называется «где-то»? – пришла она в ярость. – Мне нравится богатство твоего лексикона.

- Анн! – вскричал он. Вскочил на ноги с проворством, которое было трудно ожидать от его дородного тела. И даже попытался обнять ее, чем вызвал еще больший гнев.

- Не прикасайся ко мне!!! – завопила она и выбежала вон.

Этого он никак уж не ожидал. Так и остался стоять посредине комнаты. Эдмонд-Эдуард увидев, что хозяин расстроен, поднялся на задние лапы и, заглядывая ему в глаза, тявкнул: «не огорчайся!».

- Может, оно и к лучшему, мой мальчик! – похлопывая щенка по спине, сказал Нико и тут же отправился звонить Доре.

Рай с Дорой продолжался ровно месяц. По истечении его, она стала вести себя довольно странно. Сначала она выговорила себе свободный день.

- Это чтобы выйти куда-нибудь с подружкой, посплетничать. Тебе же не интересны наши сплетни?

И он согласился, что ему действительно не интересны женские сплетни. Так она получила свой день. Когда же день как-то случайно превратился в два, Нико что-то заподозрил. А когда Дора засобиралась в отпуск без него, он сказал:

- Поезжай. Но только имей в виду, что обратно я тебя не приму.

- Но это же просто – отпуск!

- Я видел его своими глазами.

- Кого?

- Того, кого ты зовешь «отпуск». Черненький… такой… с усами.

- Смешно, - сказала она.

- А мне – нет.

- Все равно, я поступлю так, как найду нужным. Если только…

- Если? – вдруг заинтересовался Нико.

Он даже замурлыкал, как большой ленивый кот, поджидающий свою жертву. Рука его поглаживала роскошные усы. На губах играла усмешка.

- Если ты решишь подарить мне свой тиносский дом, тогда я, пожалуй, проведу свой отпуск не с ним, а тобой.

- Спасибо, - очень вежливо отозвался Нико. – Но я не подарю тебе дом. И не хочу проводить с тобой отпуск.

- Что ж! Нет, так нет! – сказала она, собрала свои вещи с театральной виртуозностью и ушла, хлопнув дверью.

Те месяцы, что прошли со дня ее ухода, показались Нико лучшими днями в его жизни. Казалось, что солнце стало светить ярче. Ну а море… Море искрилось и сияло. И приглашало поиграть с ним. Нико даже поверил, что сможет снова быть счастливым.

Но вдруг, шестого декабря, на его именины, совершенно неожиданно раздался телефонный звонок.

- С праздником! – сладко произнес голос Доры. – Гости будут?

- Как обычно, - машинально ответил он.

- Значит, будут, - подвела она итог своим мыслям. – А я тут тебе чудесный подарок приготовила. Занести-то можно?

- Гости соберутся к девяти, - почти дружелюбно сказал он. И повесив трубку, обратился к Эдмонду-Эдуарду - В конце концов, душа у этой девочки чистая!

- С трудом в это верится! – ответил Эдмонд.

Праздник был как праздник. Гости веселились. Пели. Танцевали. И только Дора оставалась безучастной ко всему происходящему. Казалось, она чего-то ждет. Удивленно Нико отмечал, как она пьет стакан за стаканом. При этом взгляд ее становился недвижным. Тогда он подошел и сел рядом.

- Может, хватит тебе пить? – мягко спросил он.

- А тебе-то что за дело?

И вправду! Какое ему дело? Нико пожал плечами и отошел от нее. Но, уходя, прихватил бутылку. Под утро гости стали расходиться. Дора, сидя в углу, наблюдала за уходящими. Когда они с Нико остались вдвоем, он подсел к ней и дружелюбно спросил:

- Тебя проводить?

- Вообще-то я рассчитывала переночевать здесь, - хихикнула она. – По старой дружбе.

- Это невозможно. Лучше я провожу тебя. Где ты остановилась?

- В Пиргосе. – сказала она. Взглянула вдруг на него дико и спросила, - Ты про Ромео с Джульеттой читал?

- Читал, - устало ответил он. – Еще в школе.

- Изумительная смерть! – пьяно всхлипнула она.

- Ты это о ком?

- О Ромео с Джульеттой. Изумительная любовь!

- Любви требуются двое. А нас, если помнишь, было трое.

- Изумительная смерть! – упрямо повторила она.

- Послушай, - сказал он, пытаясь заглянуть ей в глаза, - если ты хочешь травиться, то пожалуйста, выбери другое место.

- О, я не собираюсь травиться! – захохотала она.

Когда они вышли из дома, стало светать. Над Коми висел густой туман. И из этого тумана выплывали куски домов и оград, деревьев и кустов, делая мир каким-то нереальным. И то ли от этой нереальности, то ли от сырости, разлившейся вокруг, Нико вдруг стал бить озноб. Он оглянулся на дом. Но и дом исчез в молочных хлопьях тумана.

В машину сели молча. Молча проехали Като Клизма и Каллони и выехали на новую трассу. Чем выше машина поднималась в гору, тем гуще был туман. Дора, казалось, дремала. Но, когда они поравнялись с каменоломней, и Нико стал выруливать вправо, Дора с диким воплем бросилась на руль и крутанула его влево, к пропасти.

Нико только успел нажать на тормоз. Раздался визг колодок. Машину развернуло и ударило о мрамор памятника, поставленного посредине дороги. Послышался звук раздираемого металла. Нико ударился головой о руль и потерял сознание. Очнувшись, он увидел лицо Доры. Она разглядывала его почти с нежностью. Нико хотел было открыть свою дверь, но пальцы не случались.

- Боже, смилуйся надо мной! – пробормотал он.

Дора захохотала пьяным смехом и провела рукой по его влажным волосам.

- Никто не может поменять сценарий, - сказала она. – Тебе полагается умереть, Ромео!

- Я истекаю кровью. Вызови скорую помощь!

- Мой бедный, бедный Ромео! – и она взяла его за руку. – Я буду сидеть рядом, пока не улетит твое последнее дыхание.

Нико бессильно закрыл глаза. Когда он вновь очнулся, было светло. Высоко повиснув над скалами, стояло мертвое, упакованное в саван густых облаков, солнце. Его бледные, холодные лучи то тут, то там, прорывались сквозь туман, освещая студеную землю. Где-то близко раздался звон колокола.

- Пять…шесть…семь… - шепотом считал Нико. – Семь. Счастливое число.

Он улыбнулся и стал ждать.

СЧАСТЬЕ, ОГРОМНОЕ, КАК САМА ВСЕЛЕННАЯ

В одной деревушке Тиноса, имя которой по неизвестным мне причинам было «Две Деревни», и которая расположилась в веселой зеленой лощине, жила одна, непохожая на другие, супружеская пара.

Аргирису Зарпа, крестьянину, шел восьмой десяток. А жена его, Мелита – учительница, была младше него лет на пятнадцать. Жили они счастливо вот уже сорок пятый год в законном браке. И за все эти десятилетия горьких мыслей у дядюшки Аргириса было мало.

И только в последнее время стала мучать его одна навязчивая мысль. Боялся он, что, будучи старше супруги, однажды, покинет ее, чтобы уйти туда, откуда нет возврата. И придется ей стариться и умирать в одиночестве.

Но ведь говорят: человек предполагает, а Бог располагает. Вот Бог и распорядился, чтобы все произошло, как произошло. Но давайте, на время забудем то грустное, которому предстоит произойти, и поговорим об их счастливом браке!

Ибо, обычно, редко доводится наблюдать подобное согласие у супругов. Ну а наша пара была счастлива по-настоящему. Может быть, расцвету их любви помогал тот факт, что у пары этой не было детей. А может быть, виной всему было душевное благородство, присущее двум этим удивительным людям.

Впрочем, никому это точно не известно. Знаю только, что в то время, когда я познакомилась с этими стариками, они были влюблены друг в друга до умопомрачения. И каждый их взгляд, каждое слово, излучали сердечную привязанность и трогательную нежность.

Их дом всегда был открыт для всякого. И всегда они были готовы поделиться с гостем самым лучшим, что водилось в их кладовых. Стоило кому угодно появится в их доме, старики тут же начинали переглядываться. Мелита поднималась и торопилась на кухню – готовить лакомства. Ну а в обязанности дядюшки Аргириса, входило обеспечение стола вином, соленьями и копченостями.

Для этого он отправлялся вниз, в кладовку и нес оттуда разную вкуснятину. Расставляя все это на столе, он любил пояснять, как это готовится.

- Вот это – луза, - объяснял он, нарезая копченую свинину тонкими дольками. – Берется кусок от свиной ляжки и кладется на пару дней в красное вино. Как только видишь, что мясо достаточно опьянело, подвешиваешь его к балке. И коптишь.

Надо отметить, что дядюшка Аргирис был мастером по посолу оливок и каперсов, и специалистом по изготовлению вина и анисовок. Кладовка по праву считалась предметом его гордости.

Ну а Мелита родилась в семье школьного учителя в Константинополе. А константинопольские женщины славились как прекрасные хозяйки. И к тому же были великолепно образованы.

Вы спросите: как же так? Каким образом девушка из интеллигентной семьи оказалась замужем за крестьянином? Вопрос, в самом деле, интересный. Придется, видно, поведать обо всей ее нелегкой жизни.

Когда Мелита окончила пансион Святой Елены, в котором девушки обучались языкам, истории и литературе, ее семье пришлось покинуть Турцию в одночасье. Тысячи греков бежали, бросая позади нажитое добро: дома, торговые лавки, предприятия. Бежали, преследуемые гонителями. Многие были убиты в ужасной резне.

А те, кто уцелел, сумели унести с собой немного одежды, какие-то деньги и, конечно же, Библию. Так вместе со всеми бежала и семья Мелиты.

Отец ее нашел работу учителя в Афинах. И через некоторое время им удалось построить небольшой домик в районе Пиреа. Они даже подумывали отремонтировать дом в средневековой деревне на Тиносе. Этот дом достался Мелите в наследство от ее бабушки.

Но тут Мелиту посватал молодой человек из хорошей семьи. Родителям ее он сразу же внушил доверие. И они решили отдать ему свою единственную дочь. Незадолго до бракосочетания, зятю, по обычаям того времени, отписали дом. А сами старики сняли квартиру прямо напротив молодых.

Жизнь продолжалась в новом ритме. Казалось все должно идти хорошо. Только почему-то все чаще госпожа Дина стала замечать, что с дочерью ее творится что-то неладное.

- Что с тобой происходит, Мелита? – решившись, спросила она однажды.

- Ничего, мама! Ровным счетом ничего! – краснея, отвечала дочь.

- Я же вижу, Мелита! Меня не обманешь. Говори! Даже если это – настоящая беда, то единственный человек, который может тебе помочь, это я!

- Мамочка, - бросаясь ей на шею, зарыдала девушка, - я самая несчастная женщина на свете! Мой муж – игрок. И когда проигрывает, то продает из дома все. Он уже продал все мои драгоценности. Но и это не главное… недавно он заложил дом в банке. Деньги, взятые под залог дома, он проиграл. Потеряю я свой дом! Потеряю!

- Не плачь, дочка, - гладя ее по голове, говорила ей мать. – Положись на меня, я все устрою!

И она, действительно, попыталась. Вызвала зятя и устроила ему допрос. Вначале он лгал и притворялся. Затем лил слезы раскаяния. Но когда ему стало ясно, что денег ему не дадут, его, словно, подменили. Багровый от гнева, он заговорил с ними таким тоном, какого от него никогда не ожидали.

- А вы мною не командуйте! – заявил он. – Все, что можно было взять от вашей дочки, я уже взял. Больше от нее ждать нечего. Так что берите ее назад! А если не хотите, чтобы я ее бросил, то гоните денежки!

Тогда его свекор схвати со стены ружье, да так стал охаживать зятя по бокам, что тот только охал.

- Вон, негодяй! Вон! – задыхаясь, кричал старик. – И чтоб я больше тебя не видел!

Вот как случилось, что Мелита осталась соломенной вдовой уже через шесть месяцев после свадьбы. Впрочем, она была девушкой красивой и к ней сватались многие. Но узнав, что невеста – бесприданница, не все возвращались вдругорядь. Тогда ее родители задумались не на шутку.

- Ты знаешь, доченька, что кроме развалюшки на Тиносе, у тебя нет ничего. Попробуй никого из сватающихся к тебе, не принимать всерьез, говорила ей мать. – Или ты уже успела влюбиться в кого-нибудь?

- Мне немного нравится капитан, мама, - краснея, говорила Мелита.

- Ну что ты! У него ни кола, ни двора. У тебя – ровным счетом – ничего. А для того. Чтобы создать семью, нужна база. К тому же, меня всерьез беспокоит его профессия. У капитанов, как это всем известно, в каждом порту – по жене. Нет, тебе иной муж нужен.

- Мама, мне восемнадцать лет! Времени достаточно. Найдется еще кто-нибудь, кто полюбит меня саму, а не мое приданое.

- Где такие водятся, хотела бы я знать? – вдохнула старуха.

Но он, как ни странно, нашелся. Конечно, не такой, каким полагалось быть мужу девушки из подобной семьи. Впрочем, был он положителен, обладал хорошим характером… и ничего не просил за Мелитой.

Случилось это летом, когда Мелита впервые после получения развода, отдыхала вновь на Тиносе. Однажды, когда она в компании деревенской молодежи сидела в кафенио, она заметила, что молодой человек, сидящий рядом с ней, не принимал участие в общем разговоре.

- Отчего вы такой грустный? – из вежливости спросила Мелита.

- Это оттого, что на днях я похоронил мать, - ответил Аргирис.

- Это, должно быть, больно, - согласилась Мелита. – Но ваш отец…

- Мой отец умер, когда мне не исполнилось и трех месяцев.

- Бедняга! – и утешая его, Мелита накрыла его руку своей рукой.

Ничего больше за столом сказано не было. Но когда пришло время прощаться, Аргирис спросил:

- Могу ли я занести вам как-нибудь немного фруктов из моего сада?

- Зачем вам беспокоится? – сказала девушка, понимая, что это – начало чего-то большого и загадочного.

- Просто хочу отблагодарить вас за участие в моей судьбе, - ответил он. – Так я занесу?

И он занес. Раз, второй, третий. В четвертый раз она успела шепнуть ему у двери:

- Завтра мы с подругами пойдем украшать к празднику церковь святых Бессребреников.

- Я приду, - пообещал он.

Он только забыл спросить, в котором часу назначена встреча, и прибыл в церквушку рано. Постоял, потоптался, подумал и отправился в соседнюю лощину, чтобы напоить скот. А две корзины, полные фруктами из его сада, он оставил там же, у двери.

Козочки уже ждали, радостно скача, едва завидев его. Он налил им воды из колодца. Потом достал из карманов сушеный инжир и, протягивая его на ладони, говорил:

- Ну, ну, идите, мои девчушки!

И они подходили к нему и ели фрукты прямо из рук. Потом он взрыхлил грядки, чтобы посадить саженцы. Собрал овощи и зелень. Нагрузил все это на ишака. И, держа животное под уздцы, снова отправился в ущелье святых Бессребреников, что под Триандаросом. И снова никого не застал в церкви.

Только на этот раз он опоздал. Церковь так и сияла своим убранством. Повсюду в вазах стояли цветы. Иконы были убраны гирляндами лавра и диких лилий. Аргирис огляделся. Его корзин не было. Значит, она была тут! Поняла, что это его дар и приняла его. Может, она оставила ему какой-нибудь знак?

Взгляд наткнулся на камень у самого порога. Он поднял камень. Под ним лежала бумага. Он развернул ее и прочел: «Твоя доброта покорила мое сердце. Мелита». Он прижал письмо к груди. Сердце билось, как сумасшедшее. И каждое биение выстукивало: «Мелита, Мелита, Мелита»…

На следующий день он надел свой воскресный костюм, новенькую кепку и пошел свататься. Конечно, он сильно волновался. Шутка ли: сватать девушку из такой семьи! К его удивлению, он был принят благосклонно. И уже через неделю они с Мелитой были обручены. С тех пор для Аргириса началась новая жизнь, полная счастья.

Иногда, это казалось ему неправдоподобным. Неужели это ему, Аргирису Зарпа, привалило подобное счастье? Разве он заслужил его?

Мелита любила его. А свекор со свекровью просто души в нем не чаяли. Причем, они были так нежны к нему, что Мелита даже ревновала их к жениху.

- Это мои родители, - жаловалась она ему, - и любить должны более всего меня.

- С тех пор, как мы обручились, они и мне родители тоже.

- Так и есть, - подтверждала госпожа Дина. – Как хорошо, что ты, наконец, нашелся. А то я уже думала, что мне не суждено приобрести сына.

- Вы неправильно думали, мама!

- Зато как я теперь счастлива!

Наконец, сыграли свадьбу. И тогда на Аргириса обрушилась такая громада ослепляющей радости, что он даже заболел. Казалось, жизнь не в состоянии дать ему большего. Но когда Мелита объявила, что ждет ребенка, он почувствовал себя на седьмом небе.

- Боже! Боже! Неужели это правда? Неужели я заслужил подобное счастье? Спасибо, дорогая!

- Это я должна благодарить тебя. Не будь тебя, не было бы у меня этого ребенка.

- Ребенка…, - как эхо отозвался он. Это слово завораживало.

Но ребенок не родился. В те времена жить на Тиносе, значило быть выносливым. Мелита не была выносливой. В Константинополе, где она выросла, из всех работ по хозяйству, ее научили только самым изысканным. И она славилась тонкостью вытканного ею льна и прелестью своих вышивок.

Тогда как на Тиносе она была вынуждена носить воду из колодца, тащить на спине дрова для готовки, стирать в ледяной родниковой воде. И после всего этого, еще идти несколько километров пешком в монастырскую школу Урсулинок, где она преподавала французский язык девочкам. Все это было выше ее сил.

Ребенка она потеряла… и, каким ударом это стало как для нее, так и для Аргириса! Впрочем, особенно для Мелиты. Она даже заболела: перестала есть, пить, не спала. Придет час и болезнь станет для нее разрушительной…

Но давайте не будем лучше забегать вперед. Однако, раз уж я заговорила о ее болезни, то успокою вас – в первый раз, Мелиту спасла надежда. Бедняга даже пыталась успокоить мужа.

- Не надо так расстраиваться, - говорила она ему. – У нас впереди – еще вся жизнь. Будут у нас еще дети.

- Конечно, будут! – соглашался он. – Возьми, к примеру, хоть нашу деревню: у скольких пар погибли дети.

- Видишь! И у нас еще будут дети.

Так они успокаивали друг друга, пряча свою боль на дно души. И молча, страдали в темноте ночи. А днем надеялись…

Но бог не дал им другого ребенка. Тогда они затаили боль в дальнем уголке сердца и просто продолжали любить друг друга.

И прожили долгую, счастливую жизнь. И счастье их было огромным, как сама Вселенная. Так они жили до тех пор, пока дядюшке Аргирису не исполнилось 80.

- Не могу представить себе, что умру и оставлю тебя одну-одинешеньку, - говорил он. - Что с тобою станется?

- Я не смогу жить без тебя, - отвечала она. - Лучше уж умру, чтобы нам снова быть вместе.

- Не расстраивай меня подобными мыслями! К тому же, наша смерть – не в наших руках. Все решает один лишь Бог!

Но казалось, что Бог хотел преподать миру пример прекрасной любви. К сожалению, был конец и у этой любви … Как, впрочем, бывает конец у всего прекрасного на свете.

Кончилось все самым неожиданным образом. Напрасно дядюшка Аргирис надеялся на то, что он первым покинет этот бренный мир. И когда Мелита заболела, он страшно испугался. Ведь она уже переболела этой болезнью, когда у нее случился выкидыш.

И вот она снова перестала есть, пить и спать. Вначале, он не понял, насколько это серьезно. А когда, наконец, повел ее к врачу, было уже поздно. Болезнь прогрессировала.

- Ваша супруга страдает от клинической анорексии, - пояснил врач. – К сожалению, ничем не могу вам помочь. Обратитесь к психиатру!

- Психиатр – это врач для сумасшедших, – разобиделся бедняга. – А у моей жены, слава Богу, с мозгами все в порядке.

- Болезнь вашей супруги не имеет никакого отношения к сумасшествию.

- Что только доказывает, как нелепо нам обращаться к психиатру, - настаивал Аргирис.

Умирала Мелита тяжело. Даже когда она соглашалась съесть что-нибудь, то желудок отторгал это немедленно. Будь это пища или лекарство. Незадолго до смерти ее перевезли в больницу на Сирос. Аргирис не отходил от жены ни на шаг.

Больница была переполнена, и он спал на коврике у ее кровати. Как только она открывала глаза, первое, что она видела, был он - ее муж. Она сразу же протягивала ему руки, и он вскакивал, чтобы заключить ее в объятья.

Потом он начинал ее упрашивать:

- Выпей немного молока!

- Не могу! – отвечала она.

- Тогда и я не стану есть! – обижался он.

Потом ее стали кормить искусственным путем. Но ничто уже не могло ей помочь. Мелита катастрофически теряла вес. Силы покидали ее. Взгляд становился все более безразличным. И один только Аргирис интересовал ее на всем свете.

- Я умру, - говорила она ему, - не сегодня, так завтра. И только одна мысль мучает меня: на кого я тебя оставляю? Кто поддержит тебя? Кто станет заботиться о тебе?

- Ты не умрешь! Слышишь? Ты не можешь умереть сейчас, когда мы так счастливы!

- И все-таки, я умру! А ты снова останешься один, как в то время, когда я встретилась с тобой.

Он, молча, сжимал ее в объятьях. Слезы падали из его глаз на ее седые, растрепанные волосы. А она, истощенная, обессиленная болезнью, шептала:

- Как только я умру, женись! Немедленно! Да! Ты женишься, иначе мне не будет покоя на том свете.

И она заплакала. А вместе с ней плакала вся палата. Плакали медсестры и врачи.

- Ну и счастливчик же ты, Аргирис, - говорили они ему с завистью. – Существовала лишь одна истинная любовь на всем белом свете и та досталась тебе!

Спустя три час Мелита умерла. Пока ее обмывали, Аргирис не вымолвил и слова. И только слезы беспрерывно лились из его глаз. Потом он сопровождал тело жены до Тиноса. И вплоть до церкви, где тело было оставлено, был сдержан. Дал соседям увести себя домой. Но есть и пить отказался напрочь.

Переговорив между собой, соседи оставить его ненадолго одного, отдохнуть. Как только дверь за ними захлопнулась, Аргирис бросился на кровать и зарыдал в голос, отдаваясь своему горю, как раньше отдавался сладострастию. На похоронах он бросился на мертвое тело жены и, обнимая, кричал:

- Встань, Мелита, открой глаза!

И целовал окаменевшие уста. Стали уговаривать его попрощаться с телом, дабы предать оное земле. Но он еще крепче прижимал к себе тело жены и жалобно просил:

- Похороните меня вместе с ней! Все равно, мне не жить!

Наконец, ласковыми уговорами его удалось устранить от мертвого тела. Тогда он лишился чувств. А когда открыл глаза, прошептал:

- В скором времени я последую за ней…

Но судьба распорядилась иначе. Целых два года Аргирис был безутешен. Спасала его только работа. Он и раньше был чрезвычайно работоспособен. Ну, а сейчас из дома его гнало одиночество.

Ранним утром он садился на мула и ехал осматривать свои владения. Задавал корму коровам. Поил своих любимец – козочек. Вскапывал землю. Готовил на зиму соленья и копчености. Собирал оливки и каперсы. Готовил.

И вот однажды, совершенно неожиданно влюбился в новую соседку – пятидесятилетнюю вдовушку. И отдался страсти с юношеским пылом. Он носил ей цветы и лакомства. Он делился с ней своими бедами, а она говорила с ним о своей.

- Моя Мелита была ангелом, - говорил он Фотини.

- Мой Михалис был настоящим сокровищем, - отвечала она.

- Ах, чего я лишился! – вздыхал он.

- Ах, кого я потеряла! – вздыхала она.

- Я так хотел умереть вместе с ней, - говорил он.

Но на этот раз, это не было правдой. Теперь он хотел жить. Теперь он хотел быть счастливым. Все ходил вокруг и около вдовушки. Жаловался на свое одиночество. Ему казалось, что она понимает - что к чему.

И вот, бедняга облачился в воскресный костюм времен его сватовства к Мелите, надел кепку и пошел делать предложение. Он ждал, что его примут с радостью. Но он ошибся!

- Замужество?! К чему это мне?! – удивилась вдовушка. – Да как я о таком детям своим скажу? Стыд-то какой!

- Я хотел как лучше! – растерянно пробормотал он.

- Давай оставим все, как оно есть!

- Ну что ж! Оставим, коли это и в самом деле лучше, - вздохнул он.

Взял свою кепку и поплелся домой. Дома было тихо. И только часы отсчитывали время его одиночества. Аргирис лег в холодную кровать.

- По крайней мере, я попытался, - вздохнул он и перевернулся на другой бок. Полежал недвижно в темноте, раздумывая над странной судьбой своей, и решил. – Вероятно, счастье не дается дважды в одни и те же руки!

ИГРУШКА МЭТРА

Он вошел в гостиную комнату и растерянно застыл на пороге. В этом доме Толис Захос был впервые. Да и первым же был визит, наносимый им на Тиносе. Серый свет вечерних сумерек неровно освещал огромный зал с видом на море.

Море поблескивало внизу – стальное и недвижное. Замысловатые колонны роняли глубокие тени на белый мрамор пола. С потолка удивленно глядела на новоявленного майора большущая хрустальная люстра.

Был сентябрь. Мельтемы, беспрерывно бушующие с самого июля, устали. И притихли, отдыхая где-то на вершине Чикньи. Бархатный сезон шел в наступление на Циклады. И изысканная публика двигалась на острова Эгейского моря с каким-то ожесточением.

Как только глаза Толиса привыкли к сумраку комнаты, в глубине он вдруг обнаружил нечто, похожее на сцену. Такие, бывало, строили в средневековых замках для театральных представлений. Только эта была поменьше размером.

На сцене стояла невероятных размеров кровать с пологом из тюля. А на кровати, облокотившись на гору подушек, полулежала совершенно нагая девица.

Желая убедиться в том, что он не бредит, Толис, двинулся было к кровати. Но в это время услышал за спиной:

- Чем могу служить?

- Собственно, - растеряно пробормотал Толис, оторвавшись от созерцания девицы, и обернулся, - я зашел представиться. На днях меня, как раз, назначили начальником порта. Вот я и решил, что надо бы представиться местному населению… хм… обществу. Завести знакомства. Одному, знаете ли, скучно!

- Одиночество – вещь невыносимая, - согласился хозяин. – Жить в одиночестве не можно и не нужно. Я рад, что вы зашли. Познакомимся. Будем дружить. Я, знаете ли, люблю молодежь. Ведь вы вносите в наш мир новую жизнь, новый язык, новые идеи.

И хозяин кивнул, приглашая гостя присесть.

- Собственно, я не знаю, отношусь ли я сколько-нибудь к тем, о которых, вы только что говорили, - растеряно пробормотал он.

- Понимаю, – махнул на него рукой хозяин, - вы скромны. А я люблю скромных людей.

- Хм… - отвечал Толис.

Так они болтали еще какое-то время.

- Девять пробило! – вслушиваясь в бой часов, вскричал хозяин. – Устраивайтесь удобнее, а я распоряжусь насчет ужина.

И он легко соскочил с дивана, предоставляя, наконец, Толису возможность рассмотреть его внимательнее. Одет он был весьма экзотично. Белые брюки были затянуты на талии красным шарфом. Белая же, вышитая блуза, распахнутая настежь, ниспадала до самых восточных туфель без задников.

Когда хозяин скрылся, пошаркивая туфлями, Толис принялся крутить головой, разглядывая убранство комнаты, портреты на стенах и скульптуры у дверей.

Между тем, стемнело. Как-то сразу, в минуту. Словно кто-то выключил свет. Комната погрузилась в мягкую, теплую темноту. Тогда Толис, украдкой, бросил быстрый взгляд на сцену. Туда, где еще недавно он видел девушку.

Но так ничего и не разглядел. Он хотел встать, подойти поближе к заветной сцене…, но не посмел. Так и сидел, дрожа от сладкого желания. Наконец, вернулся хозяин и прервал изыскания майора.

Уже через минуту они пересели за нарядно накрытый стол и принялись за ужин. Беседа текла в приподнятых тонах.

- У вас красивый дом, - выговорил чуть захмелевший майор, жмурясь на огонь свечей. - И статуи – что надо. Кто их… того… выстругал?

- Статуи не выстругивают, молодой человек, - назидательно поправил его хозяин. - Статуи создают. Я создал эти статуи!

- Что, в самом деле, вы? – удивился Толис.

- Я, Ставрос Ставридис!

- Здорово!

- Вы находите?

- Ну!

Ему страшно хотелось спросить о девице на кровати, но он не посмел. А, вскоре, стал прощаться.

- Вы, молодой человек, заходите еще. Был рад нашему знакомству. Так запросто и заходите. Никаких церемоний не требуется. И помните, вам здесь всегда будут рады.

- А можно, я вас приглашу к себе? – спросил Толис. – В субботу, например…

- В субботу я как раз устраиваю небольшую пирушку. Так что, уж прошу вас к себе. Будут все сливки общества.

- Что ж, спасибо еще раз, - поблагодарил Ставридиса майор и направился к выходу.

Только, проходя рядом со сценой, не удержался, и бросил быстрый взгляд на кровать. Впрочем, ничего толком он так и не увидел. Но ему показалось, что девушка так и лежит там, откинувшись на подушки. И он решил, во что бы то ни стало, познакомиться с этой девицей. «Итак, в субботу! – стучало в голове радостно. – В субботу!»

И вот, наконец, пришел этот день. Пришла суббота. Он надел на себя новый серый костюм от Гуччи. Тщательно повязал бордовый шелковый галстук. И направился на виллу. Небольшая пирушка, о которой толковал в прошлый раз Ставридис, на самом деле, оказалась весьма крупным событием.

Праздник чувствовался во всем: и в ярком освещении виллы, и в убранстве сада. Дрожали на легком ветерке свечи. Пестрели повсюду яркие головки цветов. Таких празднеств Толис еще не видывал.

Поднявшись по лестнице, он вручил небольшой подарок для Ставридиса хорошенькой служаночке и шагнул в зал. Хрустальная люстра, на этот раз, сияла и переливалась всеми цветами радуги.

Люди толпились везде: у колонн, у балконных дверей, на веранде и даже, рядом со сценой. Толис получил рюмку раки от другой хорошенькой служаночки и принялся рассматривать приглашенных.

Обменялся приветственным кивком с доктором. Заметил в углу у колонны сизое, апоплексическое лицо директора банка и махнул ему рукой. Расцеловался с сияющим мэром города, а затем – со всеми членами совета мэрии.

Узнал (да здравствуют журналы!) вдохновленное лицо известнейшего художника. Вот только никак не мог вспомнить его имени. Увидел еще с десяток молодых знаменитостей с разных континентов.

- Вот и хорошо, друг мой, что вы пришли, - воскликнул Ставридис, обнимая его несколько театральным жестом. – А я скучаю! Знаменитостей, как видите сами, множество, а хорошеньких женщин ни одной!

«Как – ни одной? – хотел воскликнуть Толис. – А эта, которая на кровати?!»

Но не сказал. А тут еще, хозяин заметил нового гостя и поспешил тому навстречу, крича:

- Вот и хорошо, друг мой, что вы пришли. А я скучаю! Знаменитостей, как видите сами, множество, а хорошеньких женщин ни одной!

Разговор прервался сам по себе. Тогда Толис обернулся, исследуя поле битвы. В голове его судорожно строились планы. Только как добраться до столь желанной сцены, а там и до кровати?!

Решение не приходило. А стоять здесь, как истукан, и смотреть в одну точку ему нельзя. Неприлично даже. Все-таки, начальник порта.

Тогда он пошел на стратегический обман. Здороваясь, то с одним, то с другим знакомым, (а таковых было немало) он медленно приближался к своей цели. Подойдя, он бросил на ложе воровской взгляд.

Там, на кровати, среди разноцветных подушек, лежала нагая мулатка. Закрыты были ее глаза. Поднималась ритмично ее грудь. И если бы не это, можно было бы подумать, что она – просто удачная скульптура.

Настойчивый взгляд Толиса разбудил красотку. Она скользнула по нему безразличным взглядом. Он смутился, побежденный этим безразличием. И расталкивая локтями гостей, устремился на веранду.

Впрочем, свежий воздух не принес ему облегчения. Сладкий запах цветов поднимался из сада и наполнял легкие дурманом. В голове звенело. Тело дрожало. Луна шаловливо чертила на сине-черной глади моря серебристые зигзаги и приглашала майора принять участие в этой чертовщине.

Сердце Толиса, то стучало громко, на всю Вселенную, то замирало, как пойманная в ловушку птичка. В глазах рябило. Тело охватывала нервная дрожь.

- А вот и мой молодой друг, - сказал Ставридис, вдруг, появляясь перед ним с двумя молодыми девицами. - Все веселятся, а вы стоите здесь один. Небось, на луну глядели?

- Ах, как это романтично! – воскликнула одна девица.

Толис взглянул на нее удивленно. Девица, (это сразу было видно, во всяком случае, майору) была по профессии манекенщицей. И, как все неудавшиеся манекенщицы, являлась тем, что мы называем «декоративное растение».

- Вы, вероятно, поэт? – прощебетала девица.

- Я не поэт! – рассердился Толис. – Я – начальник здешнего порта.

- Замечательно! – воскликнуло «декоративное растение», не обращая ни малейшего внимания на его неудовольствие. – Пойдем танцевать!

Вцепилась в страшно дорогой костюм майора и потащила его обратно в зал. При этом она трещала беспрерывно, хлопала глазами и ладно шевелила бедрами. И, вероятно, считала себя неотразимой.

А Толис морщился, отвечал невпопад и сердился. Девица давно бы оставила его в покое, если бы не его костюм. Этот костюм говорил ей открытым текстом о материальном состоянии его владельца. И ей очень не хотелось уступить этот костюм другой.

Тем временем, все гости захмелели. Поднялся страшный гвалт. Одни кричали о новом искусстве. Другие восхищались звездами на небе. Третьи объясняли преимущества ценных бумаг Организации Телефонной Связи перед бумагами Банка Альфа.

А Толиса снова несло к заветной кровати. Девица плелась за ним, как приклеенная. Когда они подошли к сцене, Толис, бросил на мулатку убийственный взгляд и спросил декоративное растение:

- А это что за статуя? Ее тоже… гм-м… создал наш хозяин?

Девица захохотала, выпустила сигаретный дым из ноздрей и сказала:

- Это не статуя, а живой человек.

- Да ты что?! – притворился он удивленным. – А я думал, что статуя. А чего же она голая?

- О, это все – фантазии мэтра. Он, знаешь ли, большой затейник. Он завет ее своим пенатом.

- Пенат – это что, вроде птички, что живет в клетке?

Она захохотала еще громче.

- Это… как бы выразиться?.. Оригинально! – сказал Толис.

- Именно! – согласилось «декоративное растение», радуясь, что майор, наконец, разговорился. – Мэтр ненавидит мещанство. Он давно уже живет один (я, конечно, не беру в расчет прислугу) и, в общем, вполне понятно его желание завести себе пената. Ему бы завести собачку или кошечку, (о, я обожаю кошечек!) а он вот взял да и завел мулатку, так как считает это оригинальным.

Она посмотрела на Толиса, ожидая его реакции. Но он не мог оторвать взгляда от мулатки. Тогда девица припала к его уху и прошептала страстно:

- Говоря между нами: на кой черт она ему сдалась? Ему – 77, а ей – 17. К чему ему девушку морочить?

Тут какая-то дикая мысль промелькнула в возбужденном мозгу майора. Он вскрикнул и бросился к выходу. Всю ночь он провел, блуждая по улочкам города. Было уже утро, когда он добрался, наконец, до своей кровати. Голова его была налита свинцом и трещала. Он закрыл глаза.

Резкая боль прошила его где-то между глазными яблоками и извилинами мозга. Он застонал. И вдруг вспомнил вчерашнюю ночь во всех подробностях.

«К чему ему девушку-то морочить?» - отчетливо прозвучал в ушах вульгарный голос «декоративного растения». И вновь его охватила ярость. Эти слова изменили его жизнь навсегда.

- Вот я тебе покажу! – громко сказал он и погрозил кулаком свету, пробивающемуся сквозь щели ставен.

Что он имел в виду? Он и сам пока не знал. Все воскресенье он провел в постели, строя планы. В понедельник он вскочил рано утром и помчался по магазинам.

Вскоре, в оконном проеме его спальни появился телескоп. Так за домом мэтра была установлена слежка. Каждую свободную минуту своего времени, Толис стал проводить именно здесь, у телескопа.

Он бежал к своему телескопу с нетерпением. И это было понятно. Особенно после того, что он увидел в первый же вечер слежки. Именно это и раздразнило его воображение.

Был чудесный, чуть прохладный, вечер. Сначала на веранде появилась служаночка и принялась накрывать на стол. Она суетилась и бестолково бегала вокруг небольшого круглого столика.

Наконец, в последних лучах заходящего солнца засверкал хрусталь бокалов, засветился фарфор и запестрели головки цветов, разбросанных по скатерти.

Служаночка еще раз взглянула на произведение своих рук и скрылась в дверном проеме.

Как только разлилась прозрачная синь ночи, и зажглись огни, на веранде появились три фигуры. Две мужские и одна женская. Вернее так: сначала, из двери вышел высокий шатен, а вслед за ним – Ставридис, держащий за талию мулатку.

Мэтр усадил девушку за стол. Затем, оба мужчины сели. Служаночка принялась подавать. Мужчины ели с аппетитом. Девушка сидела как идол: не шевелясь и ни к чему на столе не притрагиваясь.

Потом, шатен вынул скрипку и заиграл. Бедному майору, конечно же, ничего не было слышно, и он страшно мучался. Тогда он побежал к своему пикапу и поставил свое любимое из Париоса.

Когда он вернулся, картина на веранде была следующая: молодой играл на скрипке, а старик с девушкой исполняли какой-то странный танец. Девушка была нага, черна и еле передвигала ногами.

- У – у – у! Негодяй! – сказал Толис, грозя кулаком мэтру.

Но мэтр, конечно же, не видел его кулака. Точно так же, как не видел и телескопа, да и самого Толиса. Хотя, вряд ли он смутился бы, поняв, что за ним следят. И вообще, если бы он желал прятаться, то спрятался бы от соседей и плясал свою пляску дома.

Окончив свой странный танец, мэтр, вдруг схватил девушку за шкирку и волоком потащил к столу. Тут что-то поразило Толиса. Он подкрутил телескоп, направляя его на лицо девушки. А когда увидел, отшатнулся.

«Бывает множество извращенцев, - подумал он, - но такого, еще вряд ли видела Земля!»

Гигантская луна лила свой мягкий свет вниз, серебря все вокруг: белые дома города, телескоп нашего майора и лицо мулатки.

- Тьфу ты, наваждение! – воскликнул Толис, изучая омытое безразличным светом луны лицо девушки.

Но да! Девушка все-таки была неживой. По всей вероятности, кукла. Мэтр ужинал с куклой. Танцевал с куклой. Уму непостижимо! А где же та? Где настоящая?

И Толис принялся крутить телескоп, ища свет в окнах. Напрасно! Освещены были только комнаты в пристройке для прислуги. Взбешенный, майор швырнул телескоп на кровать, а потом, бросился туда и сам. И обняв холодный телескоп, шептал:

- К черту! К черту! Не стану больше смотреть на этот проклятый дом!

Но лишь только рассвело, Толис уже был на своем посту у окна, и следил за домом. Теперь, мулатка позировала мэтру. Когда же, в полдень, майор вернулся с работы, он снова увидел ее. На этот раз, она ела фрукты на веранде. Толис просто впился в глазок телескопа.

Появился Ставридис. Он был зол. И в исступлении кричал на мулатку. Она смотрела на него с какой-то брезгливостью. И продолжала щипать виноград. Причем, и жевала она с той же брезгливостью…

Как раз тогда это и произошло. Именно тогда, Толис вдруг решил для себя, что она – существо сказочное. И он страстно и бесповоротно влюбился в это странное существо.

Именно об этом шел у него разговор с новым приятелем. Стаматис был новым начальником полиции. Был и он, совсем, как и сам Толис, молод, одинок и пока что - чужак на острове.

- Тогда я понял, - объяснял Стаматису Толис, - что она – существо запуганное, закабаленное, а потому – несчастное. Это делало ее похожей на героиню романа. И я страстно и бесповоротно влюбился в эту героиню.

- Может, ты все-таки поторопился делать выводы? – спросил Стаматис. – Насколько я знаю, она живет у Ставридиса по своей воле.

- Вот это и приводит меня в бешенство. Что он сделал с ней? Приворожил, что ли?! Я уверен в этом!

- Мне, лично, твоей уверенности мало. Мне нужны доказательства, - и посмотрел Толису в глаза. – Есть у тебя доказательства?

- Ты говоришь, как полицейский, - взвился Толис.

- Я и есть полицейский.

- Ну, а я – влюбленный. Причем, безумно. И не знаю, до каких крайностей могу дойти.

- Хочется верить, что ты не готовишь убийства, - абсолютно серьезно сказал Стаматис.

- Да понимаешь ли ты, как ее унижают? – горячо отозвался майор. – Никто не воспринимает ее за человека. Ты должен был видеть, как на приеме, эти людишки стояли у ее кровати и делали вид, что кровать пуста. Проклятые снобы!

- В этом, как раз, ничего криминального я не вижу.

- А ты и не хочешь видеть! – со страстностью вскричал Толис. – Если никто не желает спасти ее, то это сделаю я. Я спасу ее! Подожди! У меня есть план!

Он не врал. У него и вправду имелся план. Следя за мэтром все время, майор точно знал все привычки Ставридиса. А потому, раз проводив его телескопическим взглядом до кафе, где тот обычно пил свой утренний кофе, Толис оделся и выбежал на улицу.

Через пару минут, запыхавшийся, он объяснял служаночке, что ему необходимо дождаться мэтра. Та только удивленно подняла выщипанные бровки и препроводила его в гостиную.

В дневном свете комната показалась майору чересчур уж обыденной. Обыкновенны были колонны, люстра и мебель. Яркое солнце блистало на настенных портретах. И не было никакой возможности разглядеть, что же там изображено.

Словом, дом как дом! Но… как бы ни так! А сцена?! А кровать?! Быстрым, решительным шагом подошел Толис к кровати и заглянул под спущенный полог. Девушка лежала там, раскинувшись на подушках. Нагая и желанная.

И тогда он не выдержал. Сдергивая с себя одежду, бросился на кровать и, схватив мулатку в объятья, зашептал:

- Я люблю тебя! Боже, как я тебя люблю!

И впился в ее пухлые сероватые губы. Она проснулась, не совсем осознавая, что происходит. С секунду, она смотрела на кривоватый нос майора, на крупные капельки пота над верхней губой, на дикие глаза его.

Когда же до нее дошло, что это – не сон, она стала пинать Толиса ногами, кусаться и визжать.

- Послушай, – пытался он успокоить ее, - я сделаю тебя счастливой! Старик запер тебя здесь. Измывается над тобой. Разве ты не заслуживаешь лучшей участи? Разве это тело не создано для ласк?

После этой, заготовленной заранее речи, он ждал, что она бросится ему на шею с благодарным воплем… Но она молчала. И только смотрела на него с брезгливым удивлением.

- Я спасу тебя, - бормотал он, теряя уже надежду. – Увезу отсюда… Сделаю счастливой.

Всю его уверенность как ветром сдуло. А он-то воображал себя спасителем, фигурой героической.

- Дай я тебя поцелую! - и потянулся к ней губами.

- Извращенец! – взвизгнула вдруг спасаемая. – Кто тебе сказал, что ты (и в этом «ты» было нечто издевательское) можешь сделать меня счастливой?! Мэтр заботится обо мне. Я живу в роскоши. А значит, я счастлива. Тогда как ты (и снова это пренебрежительное «ты») лучше бы убирался отсюда вон!

И бросив ему в лицо его собственные брюки, лениво отвернулась к стене. Оглушенный, ошеломленный, Толис сполз с постели. Но запутался в тюле и упал на пол. Дрожа от злости и боли, разодрал тюль и освободился…

Когда он вышел на улицу, то чувствовал себя, как потерянный. Держа одежду в руках, он бродил по улочкам города до самого вечера, шепча все время что-то себе под нос.

Никто, впрочем, на него не оглянулся. Видно, приняли за сумасшедшего.

ВТОРНИК. ДЕВЯТЬ ТРИДЦАТЬ

Все несчастья Василиса начались во вторник, ровно в девять тридцать, когда он развалился на своем любимом диване со стаканом холодного фраппе в руках, в предвкушении приятного ничегонеделания перед телевизором. Едва ведущая, захлебываясь от избытка чувств, прокричала со скоростью ста слов в минуту:

«Сегодня утром восемнадцатилетняя Светлана покончила счеты с жизнью, не выдержав измывательств сутенеров. Слушайте в нашей программе разоблачающее интервью ее подруг по грязному бизнесу…».

И только усталый Василис навострил уши, чтобы услышать пикантные подробности розового скандала, как в дверь позвонили.

Нехотя он сполз с дивана и поплелся открывать, проклиная гостей вообще, и звонящего в дверь – в частности. « Нет, гостей следует выводить как класс, - думал он зло. – А в особенности тех из них, кто заявляется в чужие дома после девяти вечера». При этом он держал стакан с кофе в руках и встряхивал его сердито.

Кофе лился на белый ковролин, оставляя на нем нестираемые воспоминания о ненависти к этому врагу человечества – Гостю.

- А я к тебе, собственно, по делу, - сказала гостья, энергично протискиваясь в приоткрытую им дверь. – Вижу, кофеек попиваешь, а?

И это «а?» - было приглашением самой себя на кофепитие. Василис издал неслышный миру вопль и обреченно поплелся на кухню варить кофе.

- Где у тебя «Клинекс»? – внезапно появляясь на кухне, спросила Лица.

- Да на что он тебе сдался в ночной-то час? - спросил он, нажимая кнопку блендера, и тот довольно зажужжал, взбивая ароматную массу.

- Опять ты ковер заляпал, - объяснила она. – Я и решила вычистить, раз уж я здесь. Так где, ты говоришь, у тебя «Клинекс»?

- Нет у меня никакого «Клинекса»!

- Жениться тебе надо, вот что! – заявила она категорично. – Ковер, гляди, заляпал, пижама год не стирана. Женись! И чем быстрее, тем лучше! Найди какую-нибудь приличную девушку и женись! Может она разберет этот свинарник! Да и из тебя, - и она оглядела его строгим материнским взглядом, - человека сделает.

- А, может, я не хочу быть человеком, - огрызнулся он. – Может, мне нравится мой свинарник. Я много работаю и еще больше говорю. И уговариваю всяких уважить архитектуру родных мест. И угрожаю. И топаю ногами. А когда возвращаюсь домой, то жажду тишины.

- Лет этак через пять ты превратишься в настоящего буку, - задумчиво произнесла она и налила себе из блендера кофе.

- Да столько мне не потребуется. Я и так - бука букой! – сообщил он ей.

Но, тут же, пожалел. «И чего это я с ней разоткровенничался?! Еще пойдет сплетничать по соседям!»

- Ты уж скажешь! – гавкнул он. – Всегда найдешь сказать какую-нибудь гадость!

- Я всегда говорю правду, Василий, какой бы горькой она не казалась.

- А если я не хочу слушать твою правду?! Ни горькую. Ни сладкую. Никакую! Понимаешь?

Василис вообще не отличался особой терпимостью. Ну а с Лицей просто зверел. Когда они были детьми, то ходили в одну школу и даже сидели за одной партой. И всегда она вела себя так, словно была лучше него.

- Опять ты не выучил урок! – укоризненно выговаривала, бывало, она ему. – И рубашку тебе давно следовало бы сменить!

«И она называет это правдой! Правдой!!! – горестно думал он. - Ну, хорошо, в детстве ей, по крайней мере, можно было надавать по шее. А сейчас? Что с нею делать сейчас?»

К его несчастью, дома их стояли один напротив другого – веранда в веранду. А посередине извивалась узкая, мощенная мрамором улочка. И Лица всегда пользовалась этим, чтобы сделать жизнь Василиса адом.

- Что-то раненько ты сегодня поднялся! – иронично улыбаясь, говорила она ему часов в восемь утра.

И все это потому, что сама она поднималась в шесть. В семь у нее уже готов бывал обед. Ну а к тому времени, когда вставали нормальные люди, она была одета, причесана и занимала место на своем наблюдательном посту – на балконе.

- Может, хочешь поехать с нами? – сладким голосом интересовалась эта прелестная шпионка. – Сегодня Триантарос празднует день святых Бессребреников. Ну а вечером будут танцы.

- Разве я когда-нибудь ходил на танцы? – взрывался он.

Она только улыбалась. О, Боже! Сколько раз он желал зарезать ее! Обезглавить, а голову выкинуть в море. Разве она не знает, что он с детства сторониться деревенских праздников, ненавидит пляски, избегает скопления народа и, вообще, любит только себя, свой дом и рыбалку?!

Она, конечно же, все знала! Но ей доставляло необычное удовольствие изводить его. Он ненавидел чужую заботу о себе. Она с удовольствием исполняла роль его матери. Он терпеть не мог советов. Она советовала ему все время. Он жаждал одиночества. Она приходила сама и притаскивала с собой своих подруг.

Василис удивлялся ее мужу - он сам не пустил бы свою жену шнырять по холостяцким квартирам. Странно, что на Тиносе еще не стали сводить про них сплетни.

- Ты сказала, что пришла по делу, - напомнил он ей, резко меняя матримониальный предмет их недавней беседы.

- Да вот…, - каким-то жалким тоном вдруг заговорила она. И голос этот даже стал похож на человеческий. - Дети мои выросли. Им нужен простор. Не мог бы ты… теперь, когда тебя назначили председателем комиссии градостроения,… помочь мне с разрешением достроить дом?

- Снова ты об этом?

- Но ты знаешь, как мне необходимы эти комнаты!

- Разве не говорил тебе я, что твой дом был построен триста лет назад и представляет собой исторический памятник? Ты понимаешь, что памятник следует охранять?

- Да в Афинах сносят старинные трехэтажные особняки и строят вместо них многоэтажки! – учительским тоном заявила она. – Отчего же мне запрещено достроить две комнатенки во внутреннем дворе дома?

- Пойми же ты, наконец!

«Черта с два она поймет! – раздраженно думал он. - И разве кто-нибудь до нее понял? Нет таких слов, которые были бы понятны людям».

- Как же, Василий, понимаю я, - сказала вдруг она.

- Вот и чудесно, - обрадовался он. – Еще немного кофе?

- Понимаю я, Василий, что сам граф Орлов останавливался в этом доме. Но дети мои выросли. Им нужен простор. Ну, кому помешают две комнатенки во внутреннем дворе?

- Мне! – захрипел он. – Мне они помешают! Городу помешают!

- Так их с улицы и не видать! – заметила Лица, не обращая ни малейшего внимания на его гнев.

- Да разреши я тебе постройку этих комнат, ко мне завтра же повалит весь город за тем же, - выдвинул он последний аргумент. – А как поступить со средневековыми нашими деревнями? Всем нужен простор!

- Но я же – не все! – возразила она.

- Так мыслит каждый. Каждый думает, что его случай – особый.

- Разве наша дружба ничего для тебя не значит? Все эти восхитительные годы, что мы прожили рядом…

Он открыл, было, рот, чтобы возразить, призвать к здравому смыслу, отрезвить…, но из горла вырвался лишь хрип. Именно тогда он понял, что все возражения его напрасны. И согласился на все.

- Ты действительно мне поможешь, Василий? – воскликнула Лица и бросилась обнимать его.

- Да уж…, - еле выговорил бедняга.

- Ты чудо! Чудо! – хлопала она в ладоши.

Так, в восхитительном согласии пробежал жаркий октябрь, прополз плачущий ноябрь и наступил солнечный декабрь. Из влажной земли пробилась, наконец, зелень. Небо просветлело и в удивлении смотрело вниз, на темную, набухшую землю. Эолос, старенький отец ветров, утомившись за лето, уснул у себя на вершине Чикньи. Уснули резвые дети его - Борей и Нотр.

Освободившись от голодных и бесстрастных толп туристов, Тинос ликовал. И сиял, умывшись утренней росой, только для тиносцев. Цветы, обрадовавшись горячему солнцу, распустили свои яркие головки. Стыдливо покраснела герань. Зазолотились хризантемы, завистливо полиловели дубки. На острове царило спокойствие.

Только Василис был неспокоен. Какое-то беспокойство глодало его изнутри, кричало по ночам в ухо, призывая к действию. «Как я мог согласиться! Как я мог пойти на поводу у Лицы?!» - повторял он снова и снова, ворочаясь без сна в кровати.

Только под утро проваливался он в черный душный сон. Утро встречало его головной болью. Вот как раз в такое мучительное утро и раздался резкий звонок в дверь. Василис жалобно застонал, накрыл голову подушкой и отвернулся к стене. Тогда в дверь стали стучать.

- Провалитесь вы пропадом! – вскричал Василис, но дверь открывать не пошел.

Еще через минуту из сада послышался крик:

- Василий, вставай! Вставай, я знаю, что ты дома!

- Кого еще черт несет в такую рань? – вскричал Василис, высунув растрепанную голову в окно.

- Да я это! Михалис! – раздался голос из сада. – Мы же договаривались пойти порыбачить, ты что забыл?

- Когда это мы договаривались?

- На прошлой неделе.

- То было на прошлой неделе. А на этой планы изменились.

- Знаю я тебя, соня! Забыл, небось, и теперь ищешь оправданий! Давай, одевайся! Нас Теодорос на катере уже минут пятнадцать дожидается. Одевайся! А то он без нас уплывет. Ты же знаешь Тео!

Василис знал Тео. Знал хорошо. Дражайший Тео всю жизнь делал только то, что считал нужным. Да, Тео ждать не станет! Если сказал, что отчалит в семь, значит, так он и поступит. И никакие укоры совести мучать его не будут, когда он отчалит без тебя.

«Надо быть пунктуальным!» - скажет он в ответ на укор.

«Рыбалка! – заскрипел зубами от злости Василис. – Даже от рыбалки должен я отказаться из-за нее!”

- Я же сказал, что планы изменились.

- Послушай, это уже не смешно! – отозвался Михалис обиженно.

- Перестань орать и заходи в дом! Ты, что не знаешь, что дверь не заперта?

Михалис отворил дверь и зашел внутрь.

- Что тут у тебя, собственно, происходит? – удивленно спросил Михалис, разглядывая хаос вокруг. – Ты что, меняешь обстановку?

- Как бы это тебе объяснить…, - горько вздыхая, сказал хозяин. - Да ты сядь!

- Я бы сел, да некуда.

- Подожди, - и он стал разгребать завал на канапе.

- Ты что, опять Евгенией с поссорился?

- Да нет, с Евгенией-то у меня все в порядке, - буркнул Василис. – Ты слышал про эту глупую историю с достройкой лициного дома?

- Ты имеешь в виду прошение, которое она подала в отделение градостроения? Тео сказал, что ты голосовал против. Лица тебе этого никогда не простит.

- Я кое-что об этом знаю!

- Послушай, а она-то как об этом узнала?

- Знаю я, что ли? Впрочем, ничего удивительного здесь нет. На Тиносе все обо всем знают. Но отмстить мне подобным образом!!!

Михалис внимательно посмотрел на друга. С тем происходило что-то странное. Эти темные круги под глазами, этот лихорадочный взгляд, эти нечесаные космы - что это значит?

- Ты что, болен? – забеспокоился Михалис. – Тебе нужна помощь? Что случилось?

- Смотри сам!!! – вскрикнул Василис и распахнул дверь на веранду, жестом приглашая друга выйти наружу.

Недоверчиво оглядываясь на друга, Михалис вышел на веранду. И тогда увидел это. На белоснежной стене лициного дома, черной краской было выведено:

«Не должно обращаться так с друзьями!»

- Это просто невероятно! – и Михалис захохотал, как безумный. – Вот так баба! Дьявол, а не баба. Всегда она была настоящей чертовкой. Еще тогда, когда мы все ходили в один класс. Подожди, что я расскажу тебе о ней…

- Что ты можешь рассказать мне? – разозлился Василис. - Нет человека, знающего

Лицу лучше меня!

- Да что с тобой? Я ведь хотел пошутить…посмеяться…

- Я тоже сначала смеялся. Только представляешь ли ты себе, смешливый ты мой, каково мне смотреть на ЭТО ежедневно, бояться выйти на свою собственную веранду? Я хотел было стереть надпись. Но она, видишь, сделана на чужой собственности!

- Ах ты, бедняга! Что ж ты делать-то будешь?

- Да уж не стану сидеть тут всю жизнь и смотреть на это! Уеду! На Митиллини. Или в Африку. Лучше в Африку! Уж там-то она меня не достанет! Представь, это она заговорила о том, что должно и о том, что не должно!

Тогда первый дрожащий луч солнца метнулся из-за его спины и впился в округлые буквы слова «должно». Задержалось на нем ненадолго и медленно поползло вверх.

КАФЕ НА МОДНОЙ УЛИЦЕ

Кафе было маленькое, элегантное и очень светлое. Его окна выглядывали на море. Был полдень, и люди суетливо бегали по магазинам в поисках чего-нибудь дорогого и экстравагантного. Люди очень респектабельные. Ибо только таковые могут позволить себе роскошь заниматься покупками в разгаре рабочего дня. Люди очень респектабельные и глубоко осознающие свою респектабельность.

Одна я, пожалуй, не чувствовала себя респектабельной. Я думала о незаконченном рассказе и пыталась выявить хоть одну ясную мысль в темной массе сознания. Тщетно. Назойливо светило солнце, освещая лишь верхнюю часть мыслей. Их нижняя часть пустила корни в бездонную черноту.

- Вы кого-нибудь ждете?

- Да, - машинально отозвалась я, не в силах переключиться.

Что я делаю не так? Чем отличаюсь от всех остальных человеческих осыбей?

Некоторые собирают марки, иные – бриллианты или собачьи поводки. Я всю жизнь собираю истории. Честное слово, ничего не могу с собой поделать, видя сколько колоритных личностей ходят вокруг, которые так и просятся на бумагу!

Впрочем, я особенно не жду подобных просьб и изымаю истории у ничего неподозревающих мирных граждан. Странным на мой взгляд является другое.

Жертвы приходят сами. И сами рассказывают историю своей жизни… Единственно, чего они не делают – это преображение болтовни в литературное произведение. Это делаю я. И чаще всего - без их на то позволения. Часто они даже не ведают, что попали в мои рассказы.

- Я спрашиваю, вы кого-нибудь ждете? – повторила она, усаживаясь за мой столик.

Мои глаза невольно перенеслись на говорящую. Боже! Кто она? Женщина? Девочка? Ее ангельская головка была приклеена к карликовому телу, а ноги сжимал железный скелет.

- Подругу, - выдавила я из себя. – Я жду подругу.

- А кто она? Чем занимается?

Я и сама была бы не прочь узнать, чем занимается теперь Нана. В прошлом году она преподавала химию в лицее. В позапрошлом - работала в научно-исследовательском институте. А в этом, вдруг решила открыть магазин женской одежды. И когда я спросила ее, что она понимает в одежде, Нана, кажется, даже обиделась и сказала:

«А разве нужно понимать?»

- В одном я уверена, - объяснила я ангельскому личику, - а именно в том, что она – мать троих детей.

И я заставила себя взглянуть ей прямо в глаза. Она кивнула. Мне было трудно поверить, что она действительно поняла.

- А вы чем занимаетесь? – деловито продолжала она свой странный допрос.

- Я писатель. Пишу рассказы, - застенчиво ответила я.

Почему я всегда боюсь признаться в этом? Все гордятся своей профессией. Все, кроме меня. Почему-то считается, что мы, писатели – просто бездельники, протираем кресла до дыр, а результатов – никаких. Впрочем, малютка, с которой я говорила, кажется, так вовсе не думала. Я даже боюсь, что она меня и не слушала. А была занята разрешением какой-то важной проблемы.

- Я хочу стать актрисой, - сказала она, глядя мне в глаза необычайно живыми и умными глазами. – Вы думаете, я не смогу?

- Ты сможешь, - не очень уверенно проговорила я, отводя глаза от ее порхающих в нервном танце рук.

- Хочу стать актрисой, а работаю продавщицей. Продаю пирожки на улице, - продолжала она. - А по вечерам посещаю театральный кружок. А еще я принимаю участие в гонках.

- В гонках? – повторила я.

Когда мне нечего сказать, а говорить надо, я прибегаю к этой неудачной уловке. Я сама понимаю, что это звучит по-идиотски. Но ничего другого придумать не могу. Ах, почему Нана опаздывает? Я еще раз взглянула на часы. Половина первого.

- Да, гонки в инвалидных колясках – это так занятно! Скорость – необычайная встряска нервов.

- Я люблю покой.

- Вы часто приезжаете сюда, на Тинос?

- Вообще-то я здесь живу.

- А я, знаете ли, решила шикнуть. Конечно, я приехала, чтобы поклониться Богородице. Но и о покупках тоже забывать не стоит.

- О покупках?!

А, понимаю! Малышка слишком увлекается телевизором!

- Всегда только продавать – занятие пренеприятное. Я бы хотела приезжать сюда чаще, смотреть на нарядных людей, встречаться с богатыми.

- Ты что, считаешь меня богатой? – я была в полной растерянности.

- Но для того, чтобы жить на таком дорогом острове, необходимо быть богатым. Разве нет?

- Я не совсем понимаю, почему ты считаешь нас богатыми.

- А отчего вы живете здесь?

- Не знаю, право, что и сказать…

- Вот соберу много денег и тоже поселюсь здесь, - сказала она.

Почему так заболело сердце? Опустив руку под стол, я сняла с пальца дорогое кольцо. Мне стало вдруг стыдно. За это кольцо. За ухоженные руки. За мой утренний льняной костюм.

- А вы где работаете?

- Дома, - сказала я, заливаясь краской.

Хотелось сказать ей что-нибудь теплое, задушевное. Но слова не шли с языка. Я испугалась, что она воспримет их как фальшь и оскорбится. Пока я искала нужные слова, она, вдруг, собрала свои костыли. Вскочила со стула, да так внезапно, что я испугалась, как бы она не упала. Не попрощавшись, она исчезла так же внезапно, как и появилась.

Я смотрела ей вслед. Я была одна. Назойливо светило солнце.

- А вот и я!

И на стол упала толстая, зачитанная книга. А на рядом стоящий стул уже садилась Нана.

- Одно фраппе, пожалуйста, - сказала она к подошедшему гарсону. – А что у вас есть из сладкого? Кадаифи? Замечательно ты возьмешь? А я возьму.

Гарсон еще не успел отойти, а она уже рассказывала, захлебываясь:

- Кажется, я влюблена. Ему пятьдесят два. Красавец. Блондин. Поэт. Вот, смотри!

И всучила мне тот самый толстый том.

Во-первых, Я не поняла ни слова из того, что она говорила. (А если сказать честно, никогда не понимала). Во-вторых, поэзия вот уже много лет оставляла меня совершенно безразличной. Но она была моей подругой, и мне было неудобно оставлять ее слова без внимания. И я притворилась, что поглощена чтением.

Сентиментальность мешает мне жить. Мне кажется, сентиментальность похожа на нарядный ночной горшок, надетый на голову, с целью защитить себя от холода в морозную февральскую ночь.

- Ты, конечно, узнаешь имя? Он ужасно знаменит! – говорила Нана. – Я читала ему сегодня свои стихи. Он никак не мог понять, почему я не печатаюсь. Но моя мама запрещает мне писать. Считает это потерей времени. Ты только представь себе, что она скажет о книге! Он считает, что в них что-то есть.

- В них?!

- В моих стихах, - объяснила она. Щеки ее как-то подозрительно горели. – Мы немного выпили…

- Да ты, дорогая моя, пьяна!

- Немного, - призналась она. – Только я хотела бы поговорить совсем о другом. Помнишь историю с самоубийством Теодоры Котчани?

- Немного, - повторила я ее слова.

- То было в девяносто первом. Ты тогда работала в «Ежедневной», ну а Нико писал в ее приложении. Ты должна его помнить!

- Кого это - его?

- Я с тобой уже целый час говорю о Нико. Так вот, Дора была его женой.

- Скажи-ка, Нана, - почувствовала я нужду выплеснуть наружу некую мысль, колючкой застрявшую в складках моего мозга, - ты когда-нибудь хотела нечто до боли?

Она недоуменно подняла на меня глаза.

- Ну не знаю,… Пожалуй, хотела бы иметь столько денег, чтобы иметь возможность делать подарки всем…

- А ты? – спросила я гарсона, принесшего нам наше кофе. - Ты мечтал о чем-нибудь до боли?

- Мне бы открыть собственное кафе, уж я бы развернулся, - сказал он и мечтательно улыбнулся.

- А ты тоже считаешь, что клиенты вашего кафе – люди богатые?

- Разве существует кто-нибудь, кто думает иначе?

- Да. Я так думаю, - обиделась я.

Он позволил себе улыбнуться.

- Хорошо, голубчик, - сухо отрезала я. – Сколько мы вам должны?

И заплатила. Нана, глупо улыбаясь, пила свой кофе. Я тоже отпила из своей чашки. Горячая жидкость полилась в пустой желудок, обжигая его чувствительные стенки. Надо было что-то сказать, и я произнесла.

- Что поделывает твой муж?

- Который? – хихикнула она.

- Последний.

- Ушел. И учти, это уже в пятый раз. Мама снова уговаривает принять его обратно. Только к чему это? В последний раз он ушел, даже не объяснив почему. Я, помню, была в ванной комнате, стирала. Он только и сказал: «Я ухожу»…

Словом, Нана думала, что он собирается в гости. И спросила его:

- Когда вернешься?

- А я не вернусь.

- Как хочешь, - обреченно отозвалась она.

И подумала, что на днях он все равно вернется, чтобы забрать вещи. Вот тогда они и поговорят. Он, однако, не вернулся. Дней через десять она решила сложить его вещи и отослать с кем-нибудь к его тетке. Но его стенной шкаф был пуст. «Значит, - подумала она, - собирался он заранее и выносил вещи тайком».

Лишь поздно вечером, когда дети, наконец, были накормлены и уложены, когда посуда была вымыта и белье заложено в стиральную машину, она погрузилась в грустные мысли.

Когда он ушел в первый раз, он признался, что ревнует. Он обвинял ее в том, что своего первого мужа она любила больше, чем любит его. И что ее первенец ей дороже, чем близнецы, прижитые от него. Было все: скандалы, сцены и даже драка…

- А помнишь, каким он был поначалу? Тихонький, как мышка, - говорила мне Нана, - Во всем со мной соглашался. Кто бы подумал, что он способен на нецивилизованные поступки?!

- Я знала. И предупреждала, и просила, чтобы ты ни в коем случае не рожала бы от него.

Она сделала вид, что не слышит.

- А сейчас он плачет и просится назад. Будет, говорит, спать на коврике у моей кровати. Однако мне никак не забыть тех слов, что он бросил мне в лицо, уходя в третий раз. Сначала я не придала им большого значения. Но как-то ночью они внезапно всплыли из памяти, и раскаленным железом жгут сердце. «Ты изуродовала мне жизнь!» - сказал он и хлопнул дверью.

- Ты психиатру его показать не пыталась? – спросила я.

- Как-то не пришло в голову. Я устала разбираться в тонкостях его любви ко мне. Сейчас только хочется, чтобы человек, с которым я связываю так или иначе, свою судьбу, понимал меня. И мне кажется, что Нико меня понимает.

Она мечтательно закрыла глаза. И тут я услышала нечто…

Вообще-то, в какой-то момент мне показалось, что она бредит от чрезвычайной дозы спиртного. Но она продолжала с пафосом:

«Любовь надо беречь;

Она не выносит семейных склок,

Униженного достоинства,

И финансовых разногласий.

Любовь надо беречь.

Потому, что она -

Как цветок на асфальте:

Нежный и трепещущий от ветра».

Она смотрела на меня с ожиданием. Мне, наверное, полагалось прийти в восторг. Но я почему-то была не в состоянии этого сделать. Вместо этого я спросила:

- Что это?

- Стихи. Его стихи.

- А!!! – сказала я. – Стихи!

И потом, совершенно неожиданно, услышала, как губы мои произносят:

- Послушай, а может, ты относишься к своим мужчинам с чрезвычайным энтузиазмом?

Нана удивленно подняла на меня стальные глаза. Я согласна…Согласна, что несколько странно излагаю свои мысли. Но когда люди вот так вот вылупливают на меня глаза в недоумении, мне начинает казаться, что я говорю на иностранном языке.

И тогда я понимаю, что надо было бы найти некую формулу перевода моих мыслей на простой человеческий язык. Но не могу!

- Дело в том, что быть влюбленной, для меня, это способ существования, - наконец, произнесла Нана. - А мужчина, мой мужчина, нужен мне как воздух. Если его нет, я не живу.

Потом еще подумала и добавила:

- Все складывалось так прекрасно до свадьбы. Мне казалось, что они оба любили меня: и мой первый и мой второй муж. Любили и понимали так же хорошо, как понимаю их я. Ад начинался уже после свадьбы. И я никак не могла понять, чем он каждый раз вызван.

Толпы людей на набережной поредели. Потеряв своих блестящих клиентов, улица вдруг потеряла свой шик. Мне даже показалось, что я слышу ее сонный зевок. Приближалось время сиесты. Все погружалось в тяжелый сон. Одно лишь солнце светило назойливо.

ОБИТЕЛЬ ПИГМАЛИОНА

Не понимаю, как это произошло. Не знаю, каким образом из советчика я превратилась в советующуюся. Помнится только, что когда Нана познакомила меня с Нико, он был потерян абсолютно и не очень-то представлял себе, что он будет делать дальше.

У них в то время было что-то вроде романа. Я говорю «что-то вроде», ибо у Нана никогда не было настоящих романов, только что-то вроде. Она никак не могла отойти от переживаний, связанных со вторым своим разводом. А Нико, хотя и не женился после смерти жены, вечно влипал в самые невероятные истории.

Впрочем, влипание было для него даже не хобби, а жизненной необходимостью. Он рвался помочь всем. Только почему-то, в конце концов, помогать надо было ему самому. Как раз в такой момент его жизни нас и познакомила Нана.

Дом его, на фешенебельной улице Ипсиланду в Колонаки, был на тот момент полон неудавшимися гениями. Вот уже второй год жила в роскошном особняке Нико поэтесса Мари. Ее книга должна была вот-вот выйти в свет, но так никогда не и не вышла.

Гостил у Нико и милый друг Мари – композитор Рири. Его настоящее имя было Сосипатр Парафонос, что значит «не имеющий музыкального слуха» или «а мне на ухо кошка наступила». Ему, по его собственным словам, надо было лишь немного доучиться, чтобы достичь высот Чайковского. И он действительно учился, изучая партитуры великого маэстро день и ночь.

Он даже иногда сочинял что-то. Только это «что-то» всегда оказывалось куском из партитуры самого Чайковского.

Жил в доме также журналист Петкович, которого выгнали из газеты за безобразное поведение на работе. Жила там и медиум, зовущая себя Сивиллой. Ее настоящее имя где-то утерялось со временем. И никогда так и не стало нам известно.

Последним в этой изысканной компании был сын Нико – шизофреник. Вся эта дружная компания ела, пила, одевалась, путешествовала, звонила в Париж и Нью-Йорк за счет сердобольного Нико.

Кроме всей этой оравы, дома жили шесть разномастных собак да дюжина кошек, подобранных с мостовых Афин. Все они – и люди и животные – все время что-то хотели: говорили, мяукали, жаловались на судьбу, вырывали куски печеного прямо изо рта у Нико.

- Моя жизнь – сплошной кошмар, - говорил мне Петкович, - и оттого я пью не переставая. Своего отца я никогда не знал. Моя мать вышла замуж за богача. И ее муж с детьми думают, что я – ее любимый племянник. И разве справедливо, что ее законным детям досталось все – и роскошь и материнские ласки, а мне – ничего?

Говорить было нечего. Я молча кивала головой, не то соглашаясь, не то считая утраты бедного журналиста.

- Выпьем! Предлагал мне тем временем Петкович, откупоривая дорогое виски.

- Я не пью, - отвечала я горестно.

- Это потому, что ты не ведаешь, что такое – быть несчастным. А мне надо заглушить боль.

В эту минуту черная кошка грациозно вскочила ему на колени, словно желая его утешить. Петкович дернулся. Виски пролилось на его дорогой костюм.

- Брысь, паршивая! – заорал он.

Кошка не сдвинулась с места. Только смотрела на него брезгливо зеленым немигающим взглядом. Тогда он стащил ее с себя, держа за шкирку. Когда он встал, в одной его руке болталась кошка, а в другой он нес стакан с виски.

Кошка разевала беззвучно рот, взывая о помощи. а виски лился на персидские ковры Нико. Бормоча проклятия, Петкович нетвердой походкой пересек комнату, открыл дверь в коридор и вышвырнул туда и кошку и стакан.

- Я влип! Влип! – запуская пальцы в светлые кудри, говорил Нико. – Надо что-то с ними всеми делать!

- Почему бы тебе просто не выгнать их всех в шею? – посоветовала тогда я.

Советовать всегда легко, вы не замечали? Легко и весело сходят истины с губ и повисают в воздухе, как воздушные шары. Ибо кажутся слишком простыми и невесомыми, чтобы принять их во внимание. Вот и Нико взывал к помощи, но советам следовать не желал.

В короткий срок мы стали друзьями. Нам нравились одни и те же вещи. И нас можно было видеть везде: на вернисажах, театральных представлениях и концертах. Даже лето мы проводили вместе на Тиносе, где у всех троих нас были дома.

Мы любили ужинать у Василиса в Ктикадосе, или у Роко в Волаксе. Часто звонили Матье в Каллони, чтобы он приготовил нам что-нибудь особое.

Мне казалось, что и Нана и Нико нуждаются во мне. И это переполняло меня гордостью. Было, однако, нечто, вызывающее у меня недоумение. Что именно связывало их – Нико с Нана? Любовью там и не пахло. Трепета страсти не чувствовалось. Так что же это было?! Никогда в жизни не могла я выдержать тьмы неведения.

- Ты с ним спишь? – спросила я как-то раз Нана.

- Иногда, - хихикнула она.

- Не понимаю…

- Что тут понимать? Нико умеет жалеть. Поможет тебе советом, и даже действием, если надо. Но жить с женщиной – выше его сил. У него столько своих проблем, что мне с тремя детьми нет места в его жизни!

- Что же будет?

- А что может быть? Каждый пойдет своей дорогой…когда-нибудь. А сейчас мне просто необходимо его участие. Наконец-то, кто-то заинтересовался мною. Тем, что я есть на самом деле, а не тем, что они хотят во мне видеть. Понимаешь?

О, я прекрасно ее понимала. Это ли – не горе всех думающих женщин. Они знают, что способны перевернуть земной шар. Тогда как мужчина (муж? любовник?) хочет, чтобы пол в ванной комнате был чист, обед – горяч, а дети (свои или чужие) не путались у него под ногами.

И ему неинтересны твои стихи или твои фильмы – все то, что делает тебя независимой от него.

- Понимаю, - только и ответила я. Холодный белый день белел за окном. Гнулись соцветия плюща под порывами Борея. Роняли свои последние листья букамвильи. Мы придвинулись поближе к огню камина.

- Так хочется, чтобы меня кто-нибудь полюбил, - прошептала Нана.

- Крак, - затрещало полено, обвиваясь огнем.

- Это уже перспектива из области фантастики, - промолвила я, взвешивая свои собственные возможности.

- И все-таки хочется, - упрямо повторила Нана.

Уныло шуршали шины машин по мостовой. Звенели мотоциклы, как назойливые мухи. Ветер налетал на стекла балконных дверей и играл крючками ставень.

Январь последнего года двадцатого века был холоден, дождлив и необычно удачлив. В отличии от предыдущего, бывшего для меня – цепью неудач, неуверенности в себе и какой-то странной нервозности, мешающей мне работать.

Измученная этими чувствами, я почувствовала необходимость в совете. Нико был поэтом. Известным и удачливым. И я дала ему прочесть мои рассказы, чтобы узнать мнение профессионала.

- У тебя, несомненно, есть талант, - говорил он мне неделю спустя. – Есть энергия текста, что так важно для писателя. И только одна вещь тебя подкачала – техника изложения.

- Техника изложения – это что? – спросила я, чувствуя себя совершенной идиоткой.

- Говоря обыденным языком – закрутка сюжета, – он был рад поделиться знаниями, помочь. Ты Достоевского бы перечитала! Отличный мастер по закрутке сюжета!

Достоевский никогда не вызывал во мне положительных эмоций. И теперь, погрузившись в его странный мир, я опять почувствовала старую неприязнь. Но закрутчик сюжетов он был, в действительности, отличный! С этим я не могла не согласиться.

Внимательно изучала я тексты, вникая в секреты писательского мастерства. Но когда настал час воплотить приобретенные знания на практике, я почувствовала, что не в силах этого сделать.

- Я чувствую себя беспомощной, - жаловалась я Нико по телефону, - не могу сосредоточиться. Все, что пишу, кажется мне ненужным. Язык, который я употребляю, похож на восточный ковер – спать приятно, а как взглянешь, пестрит в глазах от избытка узоров. И завернуть сюжет я не умею. Мне нравится выпалить все секреты читателю в лоб.

- Это хорошо, - заявил он. – Вижу, что ты выздоравливаешь.

- Выздоравливаю?! – вскричала я. – Да ты сошел с ума! Днем меня бьет озноб. Ночью мучает лихорадка. Я не сплю. Мысли точат меня изнутри.

- Это замечательно! – продолжал он пиликать на своей скрипке. – А ты заметила, что время от времени, ты увлекаешь читателя ненужными диалогами, не ведущими никуда?

- А не бросить ли мне это дело к чертовой бабушке? - Еле шевеля губами, пролепетала я. – Видно, не получится из меня писатель.

Он не отвечал.

- Может, мне недостает таланта?

Он молчал.

- Может, мне нечего сказать человечеству?

- Тебе кажется, что я стал бы тратить тогда на тебя время?! Стал бы делиться сокровенными мыслями?!

- Я только хотела…

- Продолжай работать! – рявкнул он.- Я желаю видеть результат!

Я закусила губу. Была неприятна сама мысль о том, что он может счесть меня слабой. Ибо слабой я не была. Но была я упрямой. Для себя я решила закрыть все счеты с сочинительством. Писать я больше не пыталась. Горячка стала понемногу спадать. Бредовые сны сменились полным забытьем. Я успокоилась.

Каждый последующий день я чувствовала себя лучше. Однажды мне пришло в голову навести порядок в своем кабинете. Первым делом я взялась за свой письменный стол. Извлекла из ящиков исписанные листы, тетради, блокноты. И решила - выбросить все их содержимое, не разбирая. Но тут, взгляд мой упал на какую-то фразу. И усевшись тут же, на полу возле стола, я принялась читать все подряд.

Три рассказа привели меня в восторг. И я отложила их справа от себя. Несколько рассказов требовали мусорной корзины. Некоторые, как я теперь ясно видела, требовали доработки, и я поместила их в папку. Написала на папке SOS и поднялась, чтобы выбросить собранный мусор.

В это время зазвонил телефон.

- Это я,- раздался голос Нана. – У Нико несчастье. Я заеду за тобой через полчаса.

- Хорошо, - сказала я в короткие гудки: она уже повесила трубку.

Одеваясь, я думала о нем. Знаменитый писатель и философ. На его счету - десятки книг. Член десятка обществ и организаций, он был продуктивен. Умел заработать деньги и умел их тратить, что одинаково трудно.

Он родился в богатой семье выходцев из Константинополя. Получил блестящее образование сначала в школе Варвакио, а затем, на кафедре античной литературы. Соученики считали его везунчиком и злобно косились на розовый «Ламборгини», забирающий его обычно из школы.

Однако своей карьерой Нико был обязан себе одному. Блестящий ученик, он был склонен к анализу. Он любил читать, но не так, как это делают мечтатели: блаженно упиваясь образами, а анализируя прочитанное. Писать он начал рано. И его произведения были просты, понятны и зрелы. Все говорило в его пользу. Казалось, его ждала дорога, увитая лавром.

Но Нико, в своем рвении помочь всем, запутывал свою личную жизнь. Ему было тридцать три, когда он встретил шизофреничку. Женился на ней, ибо твердо решил, что она нуждается в его помощи.

Одной темной ночью Дора направила машину на скалы. Остов разорвало надвое. Нико был травматирован. И только с Дорой решительно ничего не случилось. Напрасно родители умоляли Нико оставить ее.

- Она – просто несчастное существо, - говорил он. – Без меня она пропадет. Ее засадят в психушку. Немного любви и терпения – вот и все, что ей по-настоящему, нужно.

- Любовь это отрада богов, - рассерженно отвечал ему отец, - а твой брак – это результат происков дьявола.

- Пусть так! Только я должен ей помочь!

К всеобщему благу, в девяносто первом Теодора выбросилась с двадцатого этажа гостиницы «Хилтон» в Нью-Йорке. Но жизнь Нико не стала от этого лучше. Сия уж постаралась оставить ему достойное наследство… вернее, наследника.

Единственный сын Нико не поддавался воспитанию. Он не учил уроков. Не желал посещать школу. Жаловался на то, что везде и всюду его преследуют. Нико посылал его лечиться в лучшие клиники. Пытался дать образование. Напрасно!

Когда мы с Нана приехали к Нико, он сидел над трупом сына. Его глаза были сухи.

- Я знал, что это когда-нибудь произойдет, - кивнул он на посиневшего сына. – Я всегда пытался помочь ему во всем. Может, это было моей ошибкой? Его мать выбросилась из окна. Он повесился. Наверное, они поняли, что я не в состоянии более помогать им.

- Что же ты теперь будешь делать? – спросила Нана.

- Закрою дом, - ответил он, как некоторые говорят: «закрою ресторан, он прогорел». – Уеду в Париж. Мне предложили кафедру античной литературы в Сорбонне.

У меня создалось впечатление, что к этому бегству он готовился долго и тщательно.

- Так хочется уйти от этих воспоминаний, начать новую жизнь!

Он смотрел на меня беспомощно, как заблудившийся ребенок.

- Я устал от этих людей, - и он кивнул головой в сторону стены, отделяющей нас от его гостей. – Они извели меня своей зависимостью. Пора уж им заняться самим своими проблемами.

И он, действительно, уехал в Париж и принял кафедру. Гости его исчезли. Никто и никогда о них больше не слышал. Прошло полгода. Нана открыла магазин с одеждой, как и грозилась. Встретила некого баскетболиста. И очень скоро они объявили о своей помолвке. Я, после долгой работы, наконец, приготовила сборник рассказов.

- Это надо печать, - говорил мне по телефону Нико. – На этот раз это зрелая, профессиональная работа. Я познакомлю тебя со своим издателем.

И я поехала в Париж. Я была готова к бою, была готова к славе. Свидание с издателем было назначено на вторник. Я задыхалась от волнения. И все время спрашивала Нико, как я должна предстать перед властителем писательских судеб.

- Собери волосы на затылке. Оставь лоб открытым. И пожалуйста! Пожалуйста, не одевай ни одного из твоих легкомысленных платьиц! Лучше купи строгий костюм. Будь вежливой и не умничай!

Так я и поступила. Купила неокрашенный льняной костюм. Собрала волосы на затылке. И взглянула в зеркало. Я стала похожа на закостеневшую старую деву. «Ничего себе зрелище, - пробормотала я своему отражению. – Просто ночной кошмар!» Удивительно, но редактору этот кошмар, похоже, понравился.

- В ваших рассказах, голубушка, мне нравятся две вещи: юмор и трезвый взгляд на жизнь, - сказал он мне.

Мне очень хотелось сумничать, но я испугалась Нико. Я скромно опустила глаза, и молча кивнула, как будто, соглашаясь с его комплиментом. Вы замечали, что мужчины не переваривают умных женщин? Я тоже не замечала…до того самого дня.

- Ну и дьявольский же у тебя ум! – призналась я Нико, когда мы, несколько позже, встретились.

Он только хитро улыбнулся.

- Ну, рассказывай, как ты тут устроился!

- Работа мне нравится, - со смешком сказал он. (И сказать по чести, мне не понравился этот смех) На днях купил старинный особняк. Его даже уже начали восстанавливать. Думаю устроить в нем приют для детей-беженцев из бывшего Советского Союза.

Он снова принялся за старое. Все было так хорошо, разве он мог не вляпаться?! Отговаривать его – было делом пропащим. Я даже и не пыталась на этот раз.

Мы встретились несколькими месяцами позже на Тиносе. Был теплый и благоухающий сентябрь. Мы сидели на веранде ресторана «Дросья», наблюдая, как красный остывающий диск солнца медленно падал в свинцовость соленой массы. Желтые зарева ходили по небу. Розовые облака собрались на горизонте.

И вдруг я услышала, как Нико говорит:

- Ты не представляешь себе, до какой степени меня утомили беженцы. Я уже не говорю о бешенных счетах…Думаю вернуться назад в Грецию.

- Это – самый лучший выход из положения, - согласилась я.

Впрочем, с Нико можно было только соглашаться.

- Ну, а как дело обстоит с твоей книгой? – внезапно спросил он.

Я положила перед ним новенький, пахнущий типографской краской, томик.

- Спасибо, - сказала я, растроганная до слез. – Без тебя, вероятно, этой книги никогда бы и не было.

Он даже не взглянул на книгу, а развалившись в кресле, самодовольно улыбался. Он был похож на большого, красивого кота, только что съевшего рыбу, которую ты приготовил себе на обед. И тут совершенно сумасшедшая идея пронзила меня. Почему-то показалось, что он считает меня одной из своих «случаев». Одной из тех, кому он без толку помогал. Я пришла в неописуемый гнев.

- Чему это ты улыбаешься? – закричала я. – Воображаешь, что ты взял надо мной шефство? Ты думаешь, что ты – Аристотель рядом с Александром? Или Господь наш Иисус, поучающий святого Пера?

И потому, что он только молчал и улыбался, улыбался и молчал, я приходила все в большее неистовство.

- Ты бы лучше собой занялся, вместо того, чтобы плакаться мне в жилетку! – посоветовала ему я.

- Вот наступил и твой черед! – мурлыкая от удовольствия, пропел он. – Теперь ты вот возомнила себя Богом.

- Монстр! – заорала я, готовая убить его.

- Не кричи! – строго сказал он. – Ты же видишь: я одинок, я несчастен, я нуждаюсь в совете!

Тут над нашими головами, цепляясь за ветки деревьев, взошла большая бледная луна, разливая белый, холодный свет. Зябко поведя плечами, женщины принялись натягивать на себя жакеты.

Даже море озябло. И луна с удивлением наблюдала, как по его свинцовой поверхности прошел ледяной озноб.

А свет все лился. Лился холод. Лилось одиночество.

ПОЛДЕНЬ

Вот он – город Тинос. Раскинулся подо мной, как гигантская белая чайка. Гляжу на него с высоты птичьего полета. Жарко. Слишком жарко для первых дней мая. В самый раз – окунуться в море. Смотрю на его ласковую серебристую поверхность, и сердце переполняет восторг.

Мой, припаркованный у самой обочины скутер, раскалился на солнце. От земли исходит тяжелый, удушливый аромат. Сладко пахнет жимолость. Устанавливаю первую скорость и завожу мотор. На повороте появляется необычная пара.

Маленькая сухонькая женщина нежно, как ребенка, держит под руку крупного седого мужчину. Как будто защищает его от неведомой опасности. Убавляю скорость и разглядываю их.

Он одет в серую рабочую рубаху с закатанными рукавами, она - в старомодное цветастое платье. У него на седых кудрях – бордовая вязаная шапка, у нее – синий платочек.

Правой рукой женщина заботливо поддерживает под локоть мужчину, а левой сжимает белоснежного голубя. Они идут по солнцепеку медленным, размеренным шагом. Крестьянским шагом.

От земли исходит тяжелый, удушливый аромат. Горько пахнет полынь. Благоухают дикие фиалки. Их густой, пьянящий аромат входит в легкие и оседает на них. Поравнявшись с пожилой парой, останавливаю скутер.

- Добрый день, - обращаюсь я к ним приветливо.

- Добрый день, - отвечает бесцветно женщина.

- В город?

Она кивает.

- Я бы хотела подвести вас, - говорю. - Могу взять с собой одного из вас, а затем вернуться за другим…

Гляжу на нее выжидающе. Ее уставшее лицо вспыхивает признательностью. Голубь бьется в ее руке. И она сжимает его покрепче, но правой руки так и не высвобождает.

- Спасибо, дочка, - говорит она. – Но он не может.

И смотрит на мужчину материнским взглядом. Я тоже гляжу на него.

- Он слеп, - объясняет она мне как-то намеренно равнодушно.

Его лицо поворачивается в мою сторону. И мертвые глаза на долю секунды встречают живые. Нежно и доверчиво сжимает он руку женщины своими деформированными от работы пальцами.

На его правой руке блеснуло обручальное кольцо. Оно вросло в безымянный палец. За все это время, мужчина не проронил ни слова.

- Спасибо, - повторила женщина. – И доброго тебе дня.

Гордо и грациозно поправляет она руку мужа. И они шагают прочь. Медленным, размеренным шагом. Крестьянским шагом.

Удивленно гляжу им вслед. На какой-то момент они исчезают за поворотом. И появляются снова уже прямо подо мной. Дорога серпантином вьется вниз – к ласковому серебристому морю.

Еще один поворот. И еще один. Наконец, они становятся недоступны моему взору.

anastasiadii@yahoo.gr

anastasiadi.irini@gmail.com